Гипотеза в целом мне кажется убедительной. Несмотря на некоторую безапелляционность тона.
В одном месте я, правда, здорово споткнулся: “Поскольку на первом, майском, вечере у Толстых, где Чапский читал стихи польских поэтов, а Ахматова молчаливо, сквозь слезы на глазах, слушала, о ее собственном чтении „Поэмы без героя” нет и речи, иначе об этом было непременно доложено „капитану” (Л. К. Чуковской. — П. К. ), Толстой устраивал и еще одну русско-польскую посиделку. Видимо, в том же 1942-м, но уже в самом конце года, после того как 11 декабря между Л. К. Чуковской и А. А. Ахматовой надолго — на целых десять лет! — были разорваны дипломатические (курсив мой. — П. К. ) отношения...”.
Мне кажется, что устойчивое словосочетание именно здесь неуместно. Достаточно прочитать страниц двадцать первого тома “Записок об Анне Ахматовой” (лучше всего с начала, стр. 15 — 45). Что же до “дипломатии” в прямом смысле слова, напомню себе, что, судя по тем же “Запискам”, в то “разорванное” десятилетие при случайных встречах Ахматова и Чуковская раскланивались. Л. К. видела плохо, поэтому первой здоровалась Анна Андреевна.
В. Махлин. Тоже разговор. — “Вопросы литературы”, 2004, № 3, май — июнь <http://magazines.russ.ru/voplit>.
Известный специалист по творчеству М. М. Бахтина, редактор международного издания “Бахтинский сборник” (1990 — 2004) тонко анализирует книгу разговоров философа с В. Д. Дувакиным (2-е изд., М., “Согласие”, 2002). Это одна из первых (и стопроцентно удавшаяся!) попыток отнестись к литературе такого рода с той же строгостью и научным интересом, с каким разбирают написанные, а не наговоренные тексты. И — хороший ответ скептикам, полагающим устную речь и “разговорное” мышление чем-то второсортным, а то и несерьезным. В дувакинской книге важно все: кто с кем говорит, кто как говорит. Важны и паузы, и молчание.
Памяти Леонида Виноградова (27.VI.1936 — 1.04.2004). — “Звезда”, Санкт-Петербург, 2004, № 6 <http://magazines.russ.ru/zvezda>.
Публикуется эссе Льва Лосева — “Гениальные обмолвки” и маленький поминальный этюд Анатолия Наймана: “…Стихотворения сочинял одно-двухстрочные, называл моностихами. Так или иначе эпатирующие, всегда неожиданные. „Марусь, ты любишь Русь?” Главное впечатление было, что остроумные. Позже оказалось — умные. А может, мудрые. „Я — червячок. Внутри крючок”. <…> Был абсолютно честен — в поэзии, в разговоре, в поступках. Друг своих друзей, враг своих и их врагов. От того, что писал, получить не хотел ничего, только само написанное. Нельзя было ошибиться, что перед тобой поэт. Был упрям, в смысле: у-прям. Из-за того и умер — отказался лечь с пневмонией в больницу: чужие руки, грязные халаты. В гробу напоминал раннее стихотворение „Я смело вышел на арену”: „Лежу, не сняв борцовской маски, спокойно глядя в потолок””.
Михаил Поздняев. Фотоувеличение. Стихи. — “Знамя”, 2004, № 5.
Беспечной маленькой птички частые трели
из форточки, совсем как звонит межгород.
Случилось горе: мы с тобой постарели
еще на целую ночь в разлуке. Не холод
колотит того, кто один в эту ночь в постели,
но тьма, отсутствие света, античный ужас,
молитва ребенка, чтоб рядышком посидели,
сказали сказку. Воздушные замки, рушась,
на пододеяльник сыплются, как известка,
и я — точно рак-отшельник, лобстер на блюде
серебряном. Но нас не из гипса — из воска
лепил Господь. И все, что мы с тобой людям
способны теперь подарить, — это ласка, ласка,
и свет, и свет, и тепло, тепло, без остатка.
Не требуя слова “спасибо” за то, что сказка.
Не требуя поцелуя за то, что сладко.
(“Под утро”)
Феликс Раскольников. Пушкин и религия. — “Вопросы литературы”, 2004, № 3, май — июнь.
“Оставляя в стороне православно-романтическую историософию (курсив мой. — П. К. ), я хочу в этой статье показать, что, хотя отношение Пушкина к русскому духовенству и церкви, к христианству и вообще к религии действительно изменилось в последние годы его жизни, элементы античного и романтического мировосприятия у него сохранялись, да и с наследием Просвещения он распрощался вовсе не до конца. По моему мнению, хотя Пушкин действительно стал русским национальным поэтом, это не значит, что он отверг европейское культурное наследие и стал ортодоксально верующим православным христианином”.