Я ничего не нахожу лучше, чем сказать:
— Oh, really?..
Поскольку что-то, я не знаю что, все еще не позволяет мне откликнуться ей на русском.
А она заканчивает:
— …и я их читаю. И, знаешь, мне очень нравится, как ты пишешь. Ты здорово пишешь, Марина!
И вот этот факт… Нет, не то, что она похвалила мои книги… А то, что она сделала это на русском…
Ведь никто же ее не заставлял, правда?!
Ее же не заставлял никто!!
И ответ на этот загадочный вопрос так огромен — и вместе с тем он так прост и, кстати, доступен абсолютно всем — вот как это небо над нами.
А я уже бегу к морю. Я бегу к Балтике, которая у берегов Готланда не такая, как возле Питера, — не та, привычная, уютно-седая, как моя бабушка, — она неожиданно другая, многообразная — потому что не может не быть многообразным то, что живо.
Вот она, новая для меня Балтика: несмотря на зиму, ярко-синяя до самого горизонта — с широкой, воланами, каймой волн — кружевной, словно для бального танца, зеленой каймой — виноградной, крыжовниковой, яблочной… Такой вот планетарный биколор!
А я смотрю на эти волны и думаю: мне надо обязательно рассказать кому-то всю эту историю… Мне необходимо, мне позарез надо это сделать!
И я рада, что такой случай представился.
Шаровое жнивьё
Казарин Юрий Викторович родился в 1955 году, окончил Уральский университет. Стихи печатались в отечественных и зарубежных журналах, выходили отдельными сборниками. Живет в Екатеринбурге.
* *
*
Расплетаются в небе корзины
облетающих рощ и обид.
Трепеща синевой, у осины
средиземное сердце болит.
Листопад, мельтешение мира,
и судьба у подлеска — моя:
коммунальная в дырах квартира,
хоровой мавзолей муравья.
Пропадаю один, пропадаю —
припадаю буханкой к ножу:
то ли с дымом костра улетаю,
то ли в землю с золой ухожу…
* *
*
В ноябре убывание дрожи
и пластунский мороз на слуху,
и растения в скифской одёже
на игольчатом рыбьем меху.
Берег озера ширится в брег,
и волна широка без утруски —
с переходом из сырости в снег
в переводе с озноба на русский.
И душа обмирает. И стонет
узкий воздух с белками беды.
Хоботок промерзания тронет
роговицу открытой воды.
Только пристальный свет с верхотуры
пробирает до самых костей,
набивая кирпичные шкуры
первым хворостом жарких вестей.
Печку топит Овидий, изюму
пожует — и живет молодым,
возводя как последнюю думу
вавилонский незыблемый дым.
* *
*
Слышится влажное посуху –
мимо окна твоего.
Кровь открывается воздуху,
распространяя родство
в шуме пространства и времени
на шаровое жнивье
капель, светящихся в темени,
тронувшей темя твое.
* *
*
В небе трещины — это березы,
крепче кепочки жмет окоем.
Запрокинешь лицо, чтобы слезы
оставались на месте своем.
Ты теперь — что стакан поминальный
и наполненный горечью взор
вертикальный, как смерть.
Вертикальный,
навсегда уходящий в простор.
* *
*
Все меньше, меньше неба в небе —
о, ноздреватый воздух в хлебе —
полгода в землю снег идет,