Джон Грей — рабочий с дока,
Работы в доке много…
И тут в док приезжает буржуазный премьер-министр, агитировать, и рабочий Грей в споре побеждает:
Персон всех вон:
Пусть бросят свой фасон.
Народ возьмет всю власть на свой манер,
Как это, например,
У нас в СССР.
Ноты выходили, по старой традиции, чаще в серийном издании репертуара известного певца, в частных издательствах.
Но существовал еще и музсектор ГИЗа. Прошу внимания:
“Пролетарская колыбельная песня”. Для среднего голоса.
“Баллада об убитом красноармейце”.
“Ленин — РККА”. Для низкого голоса.
“Песня швейных машинок”. Для высокого голоса.
“Комсомольская чехарда”. Для высокого голоса.
А вот и среднему дело нашлось:
“Рубанок”.
“Песня деда Софрона”.
“Сын красноармейца”.
И уж вовсе загадочное “Христос воскрес” для двух теноров и баса. Видимо, Бог Отец — бас, а Сын и Дух Святой — тенора. Заметьте, задолго до “Superstar”.
Грузинский мятежник Акакий Элиава — бывший драматический артист. Гамсахурдиа — поэт и переводчик, Яндарбиев — стихотворец, Сталин тоже, Менжинский и Чичерин — литераторы, плюс Рейснер с Раскольниковым… список долгий. А как путались с палачами-чекистами поэты и актеры… Неужто России предстоит повторить в том числе и союз пера и нагана?
“…которых один хмель только, как механик своего безжизненного автомата, заставляет делать что-то подобное человеческому…” (“Сорочинская ярмарка”).
“Нормальная деятельность областной организации с многосотенным литературным активом и молодежной студией, где на постоянной основе в двух возрастных группах занимается более 50 человек” (Юрий Орлов, ответственный секретарь Ивановской писательской организации, “Литературная газета”, 2003, № 42).
“В жизни все причинно, последовательно и условно. Сюрпризами только гадость делается” (Лесков).
Князь Лев Голицын — “Новый свет”! — хвастал тем, что “не посрамлен никакими чинами и орденами” (Гиляровский).
В роковой день, буйствуя в обществе Л. Д., “Рубцов ударил об пол свою любимую пластинку Вертинского” (Н. Коняев, “Николай Рубцов”, “ЖЗЛ”, 2001).
Флора Литвинова. “Вспоминая Шостаковича” (“Знамя”, 1996, № 12).
Она была поражена и чуть ли не оскорблена, когда, попав на вечеринку к Шостаковичу, увидела и услышала, как кумир вместе с Львом Обориным пил водку, играл и пел “Пупсика”, “Отцвели уж давно”, “Пара гнедых”.
Его же (мне очень понятное) о Чайковском. “Конечно, его бесспорный шедевр — „Пиковая дама”, равной ей нет во всей мировой оперной музыке. Но теперь слушать Шестую симфонию или фортепьянный концерт — для меня убийственно”.
Смешно, что я, музыкальный невежда без слуха, туда же, но с некоторых пор Первый концерт мне слушать невыносимо, почти стыдно, и та же участь постигла и самый любимый мой Второй концерт Рахманинова.
Условие Клеопатры
Непомнящий Валентин Семенович — филолог, пушкинист. Родился в 1934 году. Окончил классическое отделение филфака МГУ. Доктор филологических наук; автор книг “Поэзия и судьба” (три издания), “Пушкин. Русская картина мира” (1999), “Да ведают потомки православных. Пушкин. Россия. Мы” (2001), “Пушкин” (в 2-х томах; 2001) и др., многочисленных статей по проблемам пушкинистики и русской культуры. Лауреат Государственной премии (2000). Постоянный автор “Нового мира”.
Памяти Анны Андреевны Ахматовой и Семена Семеновича Ланды.
От автора
Работа эта писалась очень давно. И очень трудно: переписывалась трижды, на протяжении нескольких лет. Все в ней: и замысел — на основе хорошо известного с историко-литературной стороны материала реконструировать, в предположительном виде, некоторый творческий процесс как человеческую драму; и сюжет, во многих отношениях деликатный, включающий тему исторически болезненную; и метод, морально рискованный, как всякое заглядывание в чужие души, — все это требовало идти словно по лезвию ножа (что не везде удавалось еще и потому, что статье легко было тогда вменить политическую бестактность, наносящую ущерб дружбе с братской социалистической страной). В аудиториях, где работа излагалась, реакция была двойственная; в журнале “Вопросы литературы” — моей писательской alma mater — статья, не дойдя до набора, была снята из номера по настоянию специалистов из Института мировой литературы (где я работаю теперь), что было больно и обидно. После этого написанное было убрано в стол и забыто там на двадцать пять лет. Не так давно я нашел статью, перечитал — удивляясь ее несовершенствам и испытывая благодарность за раздраженные, чаще всего несправедливые, но все равно полезные замечания на полях,— и меня взяла тоска (предосудительная, конечно) по тем временам, когда слово ценилось столь высоко, что могло принести написавшему неприятности. И подумалось: тогдашняя попытка исследовать с творческой стороны мрачный период в отношениях двух великих поэтов, совершающийся в пушкинском слове, свободном и ответственном, — не может ли быть любопытна сегодня, когда слово, на Руси изначально облеченное высокой властью, ничего уже не значит, а отношения, называемые человеческими, переводятся в какую-то другую плоскость? И, возблагодарив судьбу за то, что не выпустила в свет — не первый уже раз — неготовую работу, я уселся за давний текст и попытался внести в него посильные улучшения, заодно кое-что додумав и дописав.