от Маленца... Последним вздохом
тебя хотела приструнить,
а ты не понял... То лягушку,
то гусеничку, то, как кружку,
ладонь с водицей подносил.
А та косила красным оком,
блуждая в дальнем и высоком,
а есть и пить — уже без сил...
О чем скучала на исходе?..
И нашей матери-природе
зачем никак ее не жаль?..
Над Маленцом летают братья,
а этой — приговор изъятья,
вон из гнезда, и вся печаль!
За что зверье жалеем круче,
чем человека?.. Низко тучи
над местом гибели и дождь.
Но не скорбит по ней округа.
...И ты, московская подруга,
печали не ждала...
Плывешь
балетной лебедью...
А силы
сложить крыла на край могилы
нашла, проведав приговор.
Ты мне велела здесь остаться,
своим горбом не поступаться,
но помнить дождевой простор...
Уйду на озеро Кучане;
на мокрое его молчанье,
на свежую его тоску.
А там и радуга повиснет,
и вновь меня любовь притиснет
к той цапле, к красному глазку.
Моя утопия
Ознобкина Елена Вячеславовна — философ, публицист. Окончила философский факультет МГУ, кандидат философских наук. Автор статей по современной западной философии и философии наказаний; заместитель главного редактора журнала «Неволя». Неоднократный автор «Нового мира».
Вот как убивали в Советском Союзе. Рассказывает бывший начальникучреждения УА-38/1 УИТУ МВД АзССР Халид Махмудович Юнусов1 :
«Делалось это так и до меня, и мне тоже, как говорится, по наследству передали. Происходило все ночью, после двенадцати часов. Обязательно должны были присутствовать начальник тюрьмы, прокурор по надзору <…> врач — начальник медицинской экспертизы, который констатировал факт смерти, и представитель информационного центра, занимавшегося учетом. <…> У меня за три года работы было человек тридцать пять. И ни одного квартала, чтобы никого... <…> Забирая осужденного на исполнение приговора, мы не объявляли ему, куда ведем. Говорили лишь, что его прошение о помиловании указом Президиума Верховного Совета отклонено. <…> Какой бы внутренней силы человек ни был, в тот момент ему не говорили, куда ведут. Обычно: „Иди в кабинет”. Но они понимали, зачем. Начинали кричать… <…> „Кабинет” небольшой, примерно три метра. Весь закрыт наглухо, только маленькая форточка. <…> Люди реагировали в тот момент по-разному. Бесхарактерные, безвольные сразу же падали. Нередко умирали до исполнения приговора от разрыва сердца. Были и такие, которые сопротивлялись — приходилось сбивать с ног, скручивать руки, наручники одевать. Выстрел осуществлялся револьвером системы „Наган” почти в упор в левую затылочную часть головы в области левого уха, так как там расположены жизненно важные органы. Человек сразу же отключается. <…> Надо стрелять, чтобы он сразу умер…»2
Принципиальные противники смертной казни часто обращаются к эмоциональному аргументу — действительно, эта «процедура» вблизи выглядит «несколько иначе», чем в абстрактном размышлении и даже в пылу гнева отмщения. Недаром и Фуко начинает свою книгу «Надзирать и наказывать» с описания сцены кровавой и варварской казни Дамьена, и Камю свои «Размышления о гильотине» начинает с рассказа о присутствии своего отца (сторонника такого возмездия) на смертной казни гнусного преступника и о его физиологическом шоке от увиденного. Вот и я попыталась, следуя не худшему примеру, начать с возможного эмоционального воздействия…
Узаконенные казни в «цивилизованных» странах сегодня не носят публичного характера. Согласно вышеприведенному свидетельству палача советского времени, на казнях присутствовало лишь несколько официальных лиц. А зрелище казни, на которое, например, в Соединенных Штатах допускаются «посторонние», лишено, как полагают, собственно «зрелищности»: умерщвляют в стерильных условиях, инъекцией… (Впрочем, кое-где еще осталось и сожжение, и побивание камнями; на нашем телеэкране иногда мелькают быстрые кадры приведения в исполнение смертной казни в Китае: длинные ряды стоящих на коленях людей, которых убивает шеренга солдат выстрелом в затылок.)