Кроме того, абсолютным условием существования гражданского общества для Канта является общественная справедливость, единственный принцип которой, в свою очередь, — это принцип равенства и симметрии. «Оскорбляешь ты другого — значит, ты оскорбляешь себя; крадешь у другого — значит, обкрадываешь самого себя; бьешь его — значит, сам себя бьешь; убиваешь его — значит, убиваешь самого себя»8. В этом высказывании отражается математически выверенное представление Канта о необходимой соразмерности наказания — преступлению. И именно поэтому единственной мерой наказания за убийство является смертная казнь преступника («Жизнь, как бы тягостна она ни была, неоднородна со смертью; стало быть, нет и иного равенства между преступлением и возмездием, как равенство, достигаемое смертной казнью преступника…»9 ).
Великолепным примером этого «строго логического» кантовского понимания является приведенное им самим рассуждение о случае убийства матерью своего незаконнорожденного ребенка. Поскольку это существо принадлежит не общественному, но естественному состоянию, его убийство не должно караться законом…
И еще одна фигура выведена у Канта из-под всякой возможной смертной санкции — это глава государства. Казнь его, как полагает Кант, означала бы ниспровержение всех правовых (и моральных) понятий, символическое ниспровержение права карать как такового, — в этой бездонной пропасти должно было бы исчезнуть само государство.
В двух вышеприведенных конструкциях (Канта и Беккариа), как мы видим, противоположным образом решается вопрос о смертной казни. И ключевое разногласие обусловлено взглядом на происхождение и сущность человеческого сообщества. Несколько упрощенно говоря, сегодняшние сторонники и противники смертной казни также тяготеют соответственно к «государственнической» или «договорной» модели (модели «сообщества»).
Современная аргументация. Артур Кёстлер и Альбер Камю 10
Голоса Кёстлера и Камю мне также хотелось бы, подкрепив тем самым свой слабый голос, включить сегодня в дискуссии о смертной казни. Тем более, что эти два человека несомненно способствовали отказу от смертной казни — прежде всего в Европе.
Свои «Размышления о виселице» Кёстлер написал в 1955 году. В 1937-м, во времена франкистского режима, он сам находился в тюрьме под угрозой смертного приговора; в 1955-м ему удалось инициировать в Англии национальную компанию за отмену смертной казни; в 1957-м, когда книга Кёстлера (под одной обложкой с «Размышлениями о гильотине» Альбера Камю) вышла отдельным изданием во Франции, он уже мог написать издателю: «В Англии битва выиграна». (В 1964 году здесь последний раз был приведен в исполнение смертный приговор; в 1973-м смертная казнь была отменена за преступления, подлежащие общей юрисдикции; наконец, в 1998 году произошла полная законодательная отмена смертной казни.)
Для Артура Кёстлера смертная казнь — личный враг. Вот его собственное признание: «Пока смертная казнь не будет отменена, внутренний покой останется для меня навеки недостижимым»11 . Поэтому вся его аргументация, естественно, «предвзята». Кёстлер, созвучно Беккариа, убежден, что «эшафот — не просто инструмент гибели; это самый древний и отвратительный символ одной из склонностей рода человеческого, ведущей его к моральному краху»12 . Он не щадит нас, описывая в своей книге отвратительные «технические» подробности публичных казней, полагая, что «необходимо точно знать, о чем идет речь»13 .
Но самое для меня главное, что, с моей точки зрения, Кёстлеру действительно удалось «вытащить» наиболее глубинный и значимый момент любой серьезной современной дискуссии о смертной казни. Фактически он приходит к простому и одновременно чреватому огромными сложностями выводу, что в основе концепции «уголовной ответственности» лежит нереалистичное представление об «идеальном человеке» (вспомним Канта). Вменение ответственности строится на постулате тотальной разумности и презумпции абсолютного самоконтроля индивида. Но ведь в случаях, как мы говорим сегодня, девиантного поведения мы вряд ли имеем дело с «субъектом как таковым» — мы имеем дело с конкретными людьми, существами телесными и не лишенными страстей (вспомним Беккариа)… Между тем именно смертник испытывает на себе всю тяжесть последствий красивой утопии безусловной ответственности индивида…