Что же тогда нужно? Простых ответов и решений быть, конечно, не может. Дело покаяния страшно тяжело на частном уровне, что уж говорить об уровне общинном, общенациональном, поместном… Но по крайней мере твердый канонический ответ у о. Георгия есть: это возвращение к решениям Русского Поместного собора 1917 — 1918 годов. “Почему мы избираем Патриарха вопреки постановлению Собора? Почему Священный Синод формируется вопреки постановлению Собора? Почему епископы сегодня назначаются Синодом, а не избираются? Почему церковный народ полностью отстранен от избрания священника на свой приход? Почему мы именуем свою Церковь „Соборной”, если Она строится по принципу „демократического централизма”?”
Однако, в отличие от многих рьяных бунтарей супротив сергианской иерархии, о. Георгий Эдельштейн принципиально не перешел в юрисдикцию Русской Православной Церкви Заграницей. Его позиция — Русская Церковь едина, и никто не имеет права претендовать на непогрешимость и исключительную каноничность. “Вам, катакомбным, — пишет он епископу Агафангелу из так называемой Истинно-Православной Церкви, — все просто и понятно: Московская Патриархия плохая, совковая, безблагодатная, соборы ей без надобности. Но мне непонятно другое: кто или что мешает вам, иерархам той структуры, которую Вы именуете Русской Истинно-Православной Церковью, провести Поместный Собор? Русская Православная Церковь Заграницей, если не ошибаюсь, тоже не нуждается в Поместных Соборах. Вы вот уже десять лет ловко играете в какие-то секретики, очень охотно именуете себя „катакомбниками”, а сами вполне легально летаете в очень дальнее зарубежье, имеете свои сайты в Интернете. За 2000 лет Церковь таких катакомбников не видывала”. Так что путь смены юрисдикций о. Георгий считает недостойным: “У каждой ветви Православной Российской Церкви есть свои грехи, свои болезни, которые можно лечить только одним средством — покаянием и соборным разумом”.
Книга протоиерея Георгия Эдельштейна местами, возможно, излишне запальчива, въедлива, полна желчи (на то она и злобо дневна). Но в условиях, когда многие критические голоса умолкли (о. Георгий полемизирует с авторитетным “Вестником РХД”, который смягчил свою позицию по отношению к Московской Патриархии), эта книга на сегодняшний день — достаточно убежденная, обоснованная, последовательная, без дипломатических умалчиваний критика сергианства и неосергианства. И вопросы, которые стояли перед русским Православием все эти десятилетия после падения исторической России в 1917 году, сняты, на наш взгляд, преждевременно.
Эдуард Зибницкий.
Псков.
КНИЖНАЯ ПОЛКА ДАНИЛЫ ДАВЫДОВА
КНИЖНАЯ ПОЛКА ДАНИЛЫ ДАВЫДОВА
+ 10
В. П. Григорьев, Л. И. Колодяжная, Л. Л. Шестакова. Собственное имя в русской поэзии ХХ века. Словарь личных имен. М., “Азбуковник”, 2005, 448 стр.
Своеобразное приложение к амбициозному проекту исследователей из Института русского языка им. В. В. Виноградова под предводительством известного хлебниковеда Виктора Григорьева к “Словарю языка русской поэзии ХХ века” (вышло два тома). Создание словаря поэтического языка не одного, а целого десятка первостатейных авторов: Анненского, Ахматовой, Блока, Есенина, Кузмина, Мандельштама, Маяковского, Пастернака, Хлебникова, Цветаевой — задача, вызывающая восхищение. Неизбежны, правда, спекуляции по поводу состава препарируемых поэтов (мол, почему тот-то, а не тот-то, где Белый, Ходасевич, Клюев, Заболоцкий и т. д.), но всякому понятна невозможность объять необъятное, поэтому какие-либо границы всегда необходимы. Почему бы не эти?
Однако это все касается проекта в целом; данное же издание — его аппендикс, вспомогательная и одновременно самостоятельная работа. Личное имя здесь предстает не историко-литературным свидетельством, основой для комментария (хотя энциклопедическое толкование приводится к каждой статье), но элементом поэтической речи, неотменимой частью художественной структуры текста. Имя здесь не столько факт, сколько слово.
Вообще, чтение словарей и энциклопедий — занятие, относящееся, при всей своей специфичности, к самым увлекательным. Перегруппировка мира, осуществляемая бесстрастным алфавитом, выстраивает новые, непредвиденные связи. Так и здесь — непривычный срез русского модернистского поэтического континуума поселяет на соседних страницах Иисуса (примеры из Анненского, Есенина, Маяковского, Кузмина) и Ильича (примеры из тех же Маяковского и Есенина), а виртуальные существа уравнены в своей функциональности с реальными. Интересно было бы составить подобный тезаурус для современной поэзии и сравнить статистику: а вдруг окажется, что личное имя в тексте, как один из признаков “новой искренности”, — не такая уж и новость?