В его режиссерском дебюте — спектакле “Красной ниткой” — на фоне фольклорных деревенских экспедиций разворачивался образ нищей, пьяной, бессмысленной России, не вылезающей из грязи и саму себя втаптывающей в преступление за преступлением. На узкой сцене Центра Владимира Высоцкого в окружении музыкальных инструментов, играющих острую, колючую музыку, метались несчастные люди — подолы женских юбок и мужские штанины были забрызганы вечной российской грязью. Музыка, в которой было много дикого, языческого, причитательного фольклора, пригибала к земле, унижала в человеке человеческое. И весь спектакль существовал как ритуальное и бессмысленное хождение по кругу, камлание над сомнительными ценностями российского Черноземья.
Спектакль Театра.doc “Доктор” диагностирует финансовое и моральное обнищание такого социального института, как здравоохранение — ни больше ни меньше. О столь животрепещущей теме национальный театр не говорил слишком давно — было как-то недосуг, все занимался развлечением зрителя. Сквозь горестную судьбу сельского врача с ясным самосознанием и совестью, “младобулгаковские” монологи которого записала драматург Елена Исаева (спектакль сделан в технике “verbatim” — “дословно”: в технике документального театра без капли вымысла), пробуждается даже слишком много волнующих тем для часового спектакля. Теория малых дел и неосознанный героизм “маленького человека”, нищенское бессилие “страховой медицины” и самые провокационные вопросы к Богу. Этот спектакль нужно показывать депутатам, политикам и госчиновникам, чтобы те уразумели, как можно, не произнося ни единого политического лозунга, заострить вопрос о здоровье нации до такой степени, что зрителя одновременно охватывает жгучее чувство стыда и горечи и вместе с тем отчаянного патриотизма. Ты живешь рядом с героями.
Зрителя одевают в больничный халат, и, входя в зал, он ударяется лбом о подвешенные на колосниках водочные стаканы, медицинские инструменты и соленые огурцы. В жанре саунд-драмы разворачиваются сцены из практики сельского хирурга. Под веселую музыку аккордеона, под пьяный и добрый шепот санитарок, под русскую плясовую нам рассказывают, в сущности, ужастики: вопиющая антисанитария, операции без наркоза и инструментов, высасывающая нищета медучреждений, докторский алкоголизм и жутчайшие до нелепости алкогольные травмы.
Панков ставит злой, цинично-развеселый спектакль о гибели таланта и профессии, о превращении врача в алкоголика и преферансиста, потому что выход из тупика может быть только такой. В самом финале ситуация как бы начинает повторяться: вместо опустившегося хирурга на его место приходит следующий — с точно таким же светлым героическим взглядом и желанием работать. Доктора играет Андрей Заводюк из труппы пушкинского театра — сегодня один из самых крепких актеров Москвы. Его сельский хирург — правильный мужик-страстотерпец, мучающийся мыслью о промысле Божьем и со страхом в глазах делающий дело, которого от него ждут. Заводюк схватил за горло натуру русского человека — рубаху-парня, пребывающего в недоуменном веселье по поводу всеобщего маразма. Он поет поразительные рэп-куплеты “Михалыч”, когда на фоне слайд-комикс-шоу рассказывает о сложнейшей операции на прободенных кишках, — здесь в ритме пьяной плясовой реализуется великорусская мечта об Авосе. О спасительном “авосе”, который не раз выручал больных, жадно цепляющихся за жизнь, и медиков, работающих на свой страх и риск. Доктор завершает куплеты вопросами к Богу: а стоило ли вообще возвращать к жизни людей, обреченных на страдание? В чем смысл профессии?
Создатели “Доктора” Панков и Исаева восходят к феноменологии врачевания: права на вмешательство в судьбу и посильную помощь Господу в оздоровлении человека. Порушить чью-то жизнь страшнее ответственности перед законом: “У каждого врача свое кладбище”, — печально резюмирует главный герой.
Спектакль “Переход” — это принципиальное завоевание и самого Панкова, и молодой труппы, и “новой драмы”, и стиля документального театра. Спектакль сделан принципиально на большую и очень большую площадку, на зал в тысячу мест — что должно справедливо опровергать мнение о “подвальности” любого авангарда и уж тем более о “подвальности” современной “неблагополучной” пьесы.