Спору нет: с имитациями в нашей сегодняшней жизни — явный перебор. Демократические выборы — имитация, национальная идеология — имитация, бесплатное здравоохранение, образование, свобода СМИ, милиция, которая нас бережет, Госдума — “не место для дискуссий”, вино, водка, минеральная вода, театр, кинематограф — продолжать можно до бесконечности… Но вот “тотальная имитация” — идея все же сомнительная, даже в драматургическом смысле. Люди — все-таки люди; и что-то в них есть всегда настоящее, хотя бы биологические инстинкты, не говоря уж о высших стремлениях. В фильме Серебренникова ничего настоящего нет (кроме, может быть, мата). Это кино даже не про зверушек — те бегают, кушают и совокупляются все же всерьез, с полной отдачей. Это про каких-то пластилиновых человечков, которых почему-то изображают на экране живые люди. Не знаю, как в театре (каюсь, спектакля не видела), но в кино это выглядит странно, ибо тут изначально задан иной уровень условности. Смотришь стилизованные под протокольную съемку кадры, слушаешь органичный уличный сленг и все ждешь: когда же возникнет хоть тень конфликта между имитацией и чем-то подлинным — не на уровне матерных ламентаций, на уровне действия… Не возникает. А нет конфликта — так и ничего страшного. Все нормально: актер-лицедей изображает молодого человека без признаков человечности, который имитирует жизнь. А что ему, спрашивается, еще делать? Кукла и есть кукла. Сам же фильм — не более чем ловко придуманный и забавно снятый “кукольный спектакль”, дающий повод одним поговорить о постмодернизме и симулякрах, другим — просто расслабиться и поржать.
Я не против, зритель имеет право расслабиться. Смущает лишь то, что некоторые критики углядели в этой картине “новый и перспективный молодежный бренд”, а другие — чуть ли не “героя нашего времени”. Мол, в ответ на всеобщую ложь и предательство он обнаруживает тотальное нежелание жить всерьез. Протест такой. На мой взгляд, принц Валя — никакой не герой, ибо не может быть героем любого времени персонаж, у которого вся жизнь — имитация. Но к мнению критиков, вероятно, стоит прислушаться. Это серьезно: ведь если Валя и не герой, то, значит, по крайней мере — лейбл, этикетка нашего времени, на которой, как в магазине на распродаже, нарисовано: “0%”.
“0%” не дискредитированных, разделяемых сколько-нибудь широким сообществом представлений о том, что есть человек и для чего ему жить на свете. Родился, помрешь, а между этим — 60 — 70 лет непонятного прозябания, которые нужно провести так, чтобы не было мучительно скучно. Развлекаться при этом можно любыми способами. Всё. Если подобный подход к земному существованию кажется неглупым людям точно соответствующим нынешнему состоянию умов, значит, в стране приключился полный мировоззренческий и гуманитарный дефолт. “Духless” подкрался, если воспользоваться названием модной книжки. Ситуация, прямо скажем, критическая. Впору землю рыть в поисках провалившейся куда-то духовности.
И роют. Отчаянно, до крови из-под ногтей, о чем свидетельствует другой полюс фестивальной программы, где обнаружилось сразу два странно похожих фильма о… страшно сказать — православной святости: “Остров” Павла Лунгина, показанный вне конкурса, и “Странник” Сергея Карандашова — ученика Алексея Германа.
Такого у нас давно не было. Казалось, свечи, купола, кресты, православные батюшки в рясах, мелькавшие чуть не в каждой второй картине времен перестройки, давно уже перестали занимать воображение кинематографистов. Если и возникали, то лишь в отдельных эпизодах, как фон. И вдруг — нба тебе! Хотя, в принципе, все логично. Где же еще искать ее — самобытную нашу духовность?
Россия сегодня пытается возрождаться и позиционировать себя в глазах прочего мира как особая ветвь иудео-христианской цивилизации, историческим оформлением коей ветви была, а многим кажется, что должна быть и впредь, — православная империя. Но собственно империю как источник духовности рассматривать, конечно, не стоит. Это — так, оболочка. Империя, как в свое время думали в Византии, — это такая “бочка”, которая носится по бурным волнам истории и призвана хранить внутри сокровище истинной веры, пронести его в неизменном виде от Воскресения до второго Пришествия. Россия — “Третий Рим” — идею наследовала, и хотя в бочку заглядывали нечасто и о том, что там, большинство населения имело довольно смутное представление, — но все-таки верилось, что, несмотря на все имперские безобразия, несмотря на все катаклизмы, измены, падения, сокровище с нами. Оно хранится где-то в глубинах народной души. И отыскать его можно, но не в официальной, конечно же, церкви, придавленной властью или озабоченной, как ныне, своей “симфонией” с государством, а в каких-то потаенных скитах и пещерах, где неведомые миру святые старцы молятся за нас, грешных, и силой молитвы творят чудеса.