Стихами занимался Л., ответственный секретарь журнала, известный в республике поэт.
Мы сидели в его кабинете, Л. просматривал плоды моего труда, что-то мычал и хмыкал.
— Ну что ж, — сказал он в конце концов. — Неплохо, неплохо. Попробуем парочку протолкнуть в девятый или в десятый номер... А вот знаешь, я где-то, кажется, уже слышал такое название. Нет? Не припоминаешь?
И протянул мне лист, на котором мной собственноручно было напечатано недавно написанное мною же стихотворение, название которого явилось плодом моих собственных напряженных и честных раздумий: “Заблудившийся трамвай”.
Я недоуменно помотал головой:
— Не знаю... Я не встречал.
— Да?.. Ну, ерунда. — Поэт Л. махнул рукой. — Бывает так, знаешь. Показалось. Все, оставляй!
Он хлопнул руками по столу и поднялся, показывая тем самым, что разговор окончен.
Я вырос (см. Родословная ) в семье, не имевшей никакого отношения к филологии, учился в Нефтяном институте, и, в конце концов, в силу причудливых представлений советской власти о добре и зле мне было простительно в ту пору не знать, что “Заблудившийся трамвай” — это известное стихотворение Николая Гумилева, поэта, путешественника, офицера, расстрелянного большевиками в 1921 году в связи с не то реальной, не то гипотетической его причастностью к белогвардейскому заговору.
Когда я узнал это (очень скоро, буквально через пару месяцев), то подивился, что известный в республике поэт Л. тоже страдает подобной неосведомленностью.
И прошло еще несколько лет, прежде чем я понял, что поэт Л., разумеется, знал, кому принадлежит стихотворение “Заблудившийся трамвай”.
Но не сказал мне этого.
Это нужно представить себе: поэт не сказал поэту! Скрыл от него! Поэт — поэту!!!
Но почему, почему скрыл?! Ведь поэт — поэту! И не сказать?!
Думаю, ход рассуждений поэта Л. был прост.
“Я сообщу сейчас этому юноше, что стихотворение с точно таким же названием есть у Николая Гумилева — поэта, путешественника, офицера, расстрелянного большевиками в 1921 году в связи с его не то реальной, не то гипотетической причастностью к белогвардейскому заговору. Юноша вежливо поблагодарит, простится — и направит стопы прямехонько в приемную ЦК КП ТаджССР, в отдел культуры. И скажет там, скорбно кивая, что поэт Л., занимающий должность ответственного секретаря журнала „Памир”, сеет плевелы враждебной нам идеологии, используя свое служебное положение для пропаганды в среде начинающих авторов произведений белогвардейских поэтов, справедливо расстрелянных за участие в заговорах против советского строя и страны рабочих и крестьян. После чего меня уволят, на мое место сядет А., на место А. переедет Б., на место Б. — В., и в результате последнего перемещения освободится местечко, на которое вправе будет претендовать этот милый и бдительный юноша, плохо знающий историю отечественной словесности”.
Что же касается стихов поэта Л., то некоторые из них и впрямь были довольно неплохими.
Но увы — с годами как-то вымылись из памяти.
Зависть
Зависть — плохое чувство. Избавляться от него лучше всего в раннем детстве.
Мальчика Сережу мама отдала на пятидневку.
Не то чтобы она специально хотела ему насолить. Просто жизнь так складывалась, и другого выхода не было.
Утром понедельника Сережа оказался в детском саду. Есть он не хотел, но воспитательница сказала, что нужно идти завтракать.
Сережа вяло принялся за манную кашу и вдруг заметил, что все остальные дети перед тем, как сделать то же самое, достали откуда-то темные пузырьки с откручивающимися крышками, налили из пузырьков полные ложки какой-то жидкости, проглотили, облизали ложки и только после этого приступили к еде.
Сережа заозирался в тревоге. Но никто не обращал внимания на то, что он здесь единственный мальчик, у которого нет темного пузырька с откручивающейся крышкой.
Возможно, будь Сережа характером побойчее, он бы не стерпел такой несправедливости и стал бы кричать: почему у меня нет темного пузырька с откручивающейся крышкой?! Дайте мне темный пузырек с откручивающейся крышкой!..