Марек оказался весельчаком того самого свойства, которое лично я полагаю единственно приемлемым, — меланхолического.
Вечерняя беготня по озерам и паркам заканчивалась, как и прежде, заходом в магазин. Мы покупали преимущественно круглые в сечении предметы — банки с фасолью (из нее Марек готовил чили), банки с супами (чтобы вообще ничего не готовить), банки с пивом (потому что бутылки надо сдавать, а это хлопотно) и бутылки с вином (которые мы все равно не сдавали).
Однажды при подходе к воротам Замка желтый пластиковый пакет, только что выданный мне в немецком магазине, разошелся по швам, и покупки раскатились.
Марек грустно смотрел, как я гоняюсь за ними по всей улице.
Когда я кое-как укутал их останками пакета и взял под мышку, он спросил, указывая на сверток:
— Знаешь, что это?
— Ну? — хмуро переспросил я. — Что?
Марек развел руками и печально ответил:
— Это ответ Германии на взятие Берлина...
Зиё
Когда я, в очередной раз утомленный шумом (см.) двигателей и дребезгом самолетных динамиков, возвращался из Душанбе, Женя тут же зазывал меня в свой кабинет.
Подробно изложив последние новости, касавшиеся, как правило, все более детального изучения анатомии свиньи (см.), он вкрадчиво переходил к делу:
— Ну что, понравились Зиё твои новые переводы?
— Вроде бы, — отвечал я, пожимая плечами.
— И в гостях у него был?
— Был.
— Ну?
— Что “ну”?
— Рассказывай.
— Я тебе уже сто раз рассказывал. Всегда ведь одно и то же.
— Нет, ты уж расскажи, пожалуйста.
Я вздыхал:
— Ну, хорошо. Слушай. Прихожу я, значит, к Зиё...
— Утром?
— Нет, не утром. Часам к двенадцати.
— Ага.
— Стол уже накрыт. Сидим...
— Стол какой?
— Стол как стол. Под белой скатертью. Его только при моих визитах используют. Так-то, если на минутку забегаю, он всегда в углу стоит. Книгами завален.
— На столе что? — спрашивает он, плотоядно облизываясь.
— Как всегда. Две тарелочки с чаккой... ну, с кислым молоком. Свежая лепешка разломлена на куски...
— Какие куски?
— В смысле?
— Какой величины?
Я показываю:
— Вот такие. С пол-ладони.
— Так, — удовлетворенно кивает он.
— Разложены по всему столу. Два блюдца с изюмом и орехами. Я первым делом пробую изюм. Чмокаю, ахаю, потом спрашиваю: “Зиё, ин хуб мавиз аз кучо?” А он разводит руками и отвечает: “Аз бозор”.
— Это что значит?
— Зиё, откуда такой хороший изюм? С базара!.. Это у нас с ним шутка такая.
— Понятно. Еще что?
— Еще обязательно большая тарелка зелени. Гашниш... то есть, тьфу, кинза... укроп, райхон...
— Это что?
— Это этот, как его... этот... базилик. Лук обязательно. Лук нежный, не горький... все чистое, в капельках воды, просто сияет!..
Женя ерзает и закатывает глаза.
— Так-так-так, — говорит он затем, тяжело сглатывая слюну.
— Ну вот. И бутылка водки, разумеется. Рюмки, естественно... Что еще?.. все, пожалуй. Зиё разливает водку, мы выпиваем и закусываем.
— Чем?
— Как чем? Я же тебе говорю: зелень, то-сё... берешь стрелку лука, пару веточек кинзы... сворачиваешь в такой комок... макаешь в кислое молоко... и — ам!
— Вкусно?
Теперь я закатываю глаза, а Женя, на меня глядя, стонет и качает головой, как перед обмороком.
— Ну?
— Ну и все. Болтаем себе помаленьку, едим все эти мелочи... а в это время жена на кухне гремит капкиром о казан.
— Капкир — это что?
— Слушай, я тебе сто раз говорил. Типа шумовки.
— А с вами не сидит?
— Нет. Только если я, например, с женой приду. Тогда посидит немного.
Женя сладко жмурится:
— Да... Вот он — Восток!.. Ну?
— Опять “ну”! Когда все выпьем и почти все съедим, сынишка приносит блюдо с пловом. Едим плов. Правда, перед пловом еще бывает суп. “Сиёалаф”, например. Из черной травы. Есть такая трава. Охапками на базаре продают.