Что говорить, Гена Красин был известным человеком в мире матметодологов. О нем хаживали легенды. Гена Красин стал доктором наук в сорок два года. Гена Красин писал стихи и пел их под гитару. Гена Красин был горнолыжником и альпинистом. Поговаривали, что он не то штурмовал, не то собирается штурмовать высочайшую точку планеты — Эверест. Гену Красина окружал звенящий от напряжения ореол женского внимания. Все точно знали, что из-за Гены Красина женщины не только вешались и прыгали из окон, но даже стрелялись — правда, не насмерть, а до первой крови. Короче говоря, Гена Красин был знаменит и умен, остер и нервен.
По-видимому, сейчас он счел, что ему следует немедленно приковать к себе внимание зала, утраченное в силу его временного отсутствия.
— Минуточку! — сказал он, властно вскидывая широкую загорелую руку, украшенную обручальным кольцом. — А что же, по-вашему, такое — инженерная задача?
Казах снял очки и стал подслеповато и скучно смотреть на приближающегося к нему Гену Красина.
— Построить дом — это инженерная задача? — спросил Гена.
— Конечно, — тихо ответил явно стушевавшийся казах.
Свита Красина прыснула.
— А спускать на воду корабль — это инженерная задача? — задал вопрос Гена.
Фалды его длинного светлого пиджака романтически разлетались.
— Конечно, — снова кивнул казах.
Прысканье свиты перешло в смех.
— А, простите, штаны застегивать — это инженерная задача? — безжалостно вопросил Гена, останавливаясь возле трибуны.
— М-м-м... — замялся было щуплый казах, но потом кивнул: — Да, это инженерная задача.
Красавицы картинно переглядывались, возводя очи горе и сверкая жемчужными зубами.
— Так что же, по-вашему, — поворачиваясь к залу и саркастически кривясь, вонзил кинжал последнего вопроса Гена Красин, — что же, по-вашему, не есть инженерная задача?!
Казах помедлил ровно столько, чтобы надеть очки.
Надев их, он вздохнул и ответил так же ровно, как и прежде:
— Отвечать на ваши вопросы.
Кайф
Вова Кайф, светлая ему память, был сыном академика.
Но знаменит он был не этим, а своей неудержимой и бескомпромиссной веселостью.
Не знаю, как сейчас, а в советское время неудержимая и бескомпромиссная веселость немедленно приводила к пьянству и реализовывалась именно в его рамках и понятиях, и никто даже помыслить не мог, что рамки могут быть какими-то другими. Одаренность Вовы Кайфа проявлялась даже в этих довольно тесных рамках. Так, например, однажды Л., близкий друг Вовы Кайфа, попросил помочь отвезти товарища домой. Стоять на ногах тот не мог, глаз не открывал.
Большая и тяжелая дверь академической квартиры в полукруглом доме напротив Киевского вокзала, на противоположном берегу реки Москвы, была оснащена добрым десятком разномастных замков.
— Ничего себе, — сказал я.
— Нормально, — ответил Л., выуживая из кармана Вовы Кайфа гремучую связку ключей. — Он всегда только на один закрывает.
— На какой? — поинтересовался я.
— Сейчас узнаем, — загадочно ответил Л.
С этими словами он вложил связку в руку Вовы Кайфа (мы его пока прислонили к стенке, чтобы не держать попусту), затем нежно развернул лицом к двери и придал небольшое ускорение.
Не поднимая головы, Вова Кайф посеменил вперед, по-птичьи ударился о кожаную обивку, негромко взбрякнув при этом своей связкой, и с тихим стоном мягко сполз на пол.
— Вот видишь, — сказал Л. — А ты боялся.
Я глазам своим не мог поверить, но это было именно так: в одной из десяти замочных скважин торчал нужный ключ.
Стоит ли говорить, что в силу своей неудержимой и бескомпромиссной веселости Вова Кайф не мог быть верным ленинцем и активным комсомольцем. Но однажды его все-таки запулили в пионерский лагерь в качестве старшего вожатого. На первой же линейке, которую ему нужно было провести, Вова, пребывающий в той неприятной рассеянности, что возникает наутро после приема излишних порций горячительных напитков, пересиливая тошноту и морщась от головной боли, усиливаемой топотом марширующих пионеров, а также беспорядочными звуками горна и барабана, дождался все-таки, когда младшие вожатые построят свои проклятые отряды, а затем, с трудом вспоминая чеканные формулы и запинаясь, слабо прокричал: