Тогда была такая же осень. Только туман, раннее утро. Они прогуливали первую пару. Они были первый раз вдвоем.
“Зачем ты мне все время снишься?” — спросил он тогда и поперхнулся, она засмеялась.
— Ты мне сегодня приснился.
— Ну-ну! — опять усмехнулся он. — И что я делал?
— Так… — пробормотала она, вспомнив, как у нее во сне они плакали, вцепившись друг в друга.
У нее зазвонил телефон.
— Ты где? — обиженно воскликнула трубка маминым голосом. — Все уже остыло!
Он проводил ее до остановки. Подъехал троллейбус. Она поднялась на подножку и оглянулась. Он быстро шел прочь, огибая прохожих.
“Почему ты никогда не оборачиваешься, когда уходишь?” — зазвенел у нее в голове его голос десятилетней давности.
В открытые двери швырнуло охапку листьев. Она села у окна. Троллейбус тронулся.
Больше они не виделись.
УльЯна и водолаз
Ульяна проснулась посреди сна о синих лисицах от того, что в темноте двора надрывно скрипели невидимые качели. Скрипы были странные, с двойным дном. Скрипы и всхлипы. Они сливались друг с другом. Но потом качели стали замедляться, успокаиваться. Остановились, и в тишине остался только плач.
— Нечто ночью плачет на качелях, — прошептала Ульяна, осторожно прикасаясь языком к снотворному звуку “ч”, гипнотизируя себя его дремучим шуршанием, чтобы уйти от странной ночной реальности, в которой кто-то действительно плакал, качаясь в темноте.
Но сон о синих лисицах не возвращался. Чужой плач его спугнул. Ульяна перевернулась на спину и стала слушать, как стучит уязвленное безымянной тревогой сердце.
Оно раскачивалось под сводами ребер, как страшный маятник Фуко, и постепенно начинало задевать и приводить в движение другие маятники, поменьше, висящие в отдаленных пределах тела. Сначала заработали маятники в запястьях, потом в шее, животе, под коленями и наконец в щиколотках.
Ульяна лежала, слушая тиканье в своем теле, и смотрела, как ветер надувает на фонарь тень березы и пятна темно-золотого света бегут по стене, будто едешь в поезде, лежишь без сна на нижней полке и руками-ногами отсчитываешь время до остановки.
Плач удалился, потерялся при повороте калейдоскопа. Ульяна была почти во сне, едва сохраняя меркнущую память о себе, лежащей на спине в ночи, где кто-то плачет на качелях. Ульяна заснула. Плачущий был теперь совсем один в мире.
Утром Ульяна выпила зеленого чая с лилиями. И, забравшись с ногами в потертое кресло, которое звалось Никанором Семеновичем, попыталась проследить, как растекается по телу сам чай, а как — лилии.
“Интересно, где они росли? Далеко ли друг от друга? В горах или на равнине? Какое там было небо? Кто их собирал, когда они выросли, и о чем он думал? А может, он пел песню? Неужели теперь это все во мне?”-— затаив дыхание, думала Ульяна, стараясь уловить внутри отголосок неведомой китайской песни.
Но приснившиеся ночью синие лисицы все время отвлекали, бегали в голове, оставляя повсюду треугольные синие следы, царапались и надоедали. Ульяна решила, что они просятся гулять, погладила Никанора Семеновича по облезшему подлокотнику и стала выбирать одежду.
После долгих пререканий за дверцей шкафа по имени Антон Павлович Ульяна взяла с собой на прогулку Сабину (длинную шерстяную юбку в разноцветную клеточку), свитер Яшу (из шерсти яка), шапку Ваньку (с ушами) и пальто Констанцию с капуцинским капюшоном. А также своих неизменных спутниц: стерв Илону и Инессу (сапоги на шпильках).
“Вот есть полосатые кошки, — рассуждала Ульяна, вонзая десятисантиметровые каблуки в мягкий лед на Тверском бульваре, — отчего же не бывает кошек в клеточку? А если ветер перемещается в пространстве, что мешает ему передвигаться и во времени?”
Тут на Ульяну среди зимы повеяло запахом полыни. Она повернулась и пошла за своей обонятельной галлюцинацией. Миновав два кривых переулка, Ульяна потеряла след полыни и увидела разноцветную афишу, на которой была нарисована карта странного материка, похожего на улитку.
— “ГЕОграфия”, — прочитала Ульяна. — Собрание реальных существ, населяющих небывалые земли.
Ульяна всем телом легла на ржавую дверь, и та неохотно открылась. По разбитой кирпичной лестнице стервы Илона и Инесса стали осторожно спускаться в артистический подвал.
Первой картиной, которую увидела Ульяна, был портрет синей лисицы.