— Ой-ей! — выдохнула Ульяна и почувствовала, как в горле распускается алый цветок, пахнущий полынью.
Дневник Ульяны
10.01. География
Никто не знает, а я знаю. Где искать лучшие в мире стихи. На географических картах!
Вот, например, стихотворение “Клязьма, притоки”:
Лух и У"водь,
Со"дышка и Рпень,
Нерль и Ше"рна,
Ду"бенка и Во"2ря,
По"ля и Прорва"ниха,
Моло"кча,
Уча, Па"жа,
Та"лица, Пичку"ра…
Наклониться над поспешной речкой. Шептать ей с моста эту песню. И с каждым звуком наполняться водой. Ее бегом, выгибом, древним говорочком. Ронять в нее зеленые сережки, на память, на счастье, навсегда. А на мосту пыль столбом, тарахтит трактор, и веселый чумазый шофер кричит: “Девушка, не кувыркнись!”
А есть еще река Нея.
Не-я. Не я. Не я вчера ходила смотреть картины в переулке. Не я, не я увидела там синих лисиц, как во сне. И, конечно, не я сказала художнику, что у меня от него распускается в горле цветок. И не мне, не мне он ответил: “Покажи… Да у тебя ангина!”
Ах, нет, не я теперь болею в его постели, не я на чердаке сижу в пыли и пледе и печатаю в ноутбук, пока он ушел за микстурой. Не я, не я, не я! За кого вы меня принимаете! И не со мной вчера было не скажу что, но ТАКОЕ! Никому, даже Любочке не скажу. Ни слова. Диван продавленно молчит. На нем не-я не-я горячая лежит.
Индигирка, Ангара, Игарка...
Витюй, Вилим…
Ах, вчера была совсем другая география. Не та, которую я люблю. Но ту, вчерашнюю, я, кажется, готова полюбить сильнее всех прежних. География для губ и ладоней. Не для чужих ушей.
Я только что открытая планета. Меня лихорадит, по мне текут реки, вздымаются горы, вздыхают потаенные пещеры, шумят леса. Ты написал на мне их названия. Я сама теперь карта.
Прочитаешь меня еще раз?
P. S. И как мы назовем этот цветок, который исцарапал мне все горло?
16.01. Водолазы ищут клады
Уже неделю я живу на чердаке, без вести пропав из всей остальной жизни. Мой алый цветок, политый микстурой и водкой с медом, стремительно завял. Кажется, ни о чем, что происходит со мной здесь, я не смогу рассказать моей доброй Любочке.
Однажды я прибежала домой в слезах и закричала с порога:
— Мама! Я полюбила космонавта!
Любочка жарила артишоки, купленные, конечно, исключительно ради названия. Она всплеснула руками, и один артишок полетел в космос, но ударился о потолок и упал. А Любочка философски заметила:
— Что ж, по крайней мере, в день космонавтики он не будет купаться в фонтанах, бить гражданских и орать: “А ты, падла, на орбите был?!” Космонавты — люди приличные.
С космонавтом мы тогда, конечно, просчитались.
Но что я скажу ей на этот раз?
“Мама, я полюбила водолаза”?!
Глажу его по скафандру, стучу в круглое окошко, тук-тук, проклятая жестянка, да вылези ты хоть на минуточку, посмотри, как красиво кругом, подыши воздухом не из шланга.
“Нет! — отвечает из недр унылый голос. — Этот жестокий мир не для меня, бедного водолаза!”
Но чаще всего он даже не слышит, как я стучусь. Он ведь занят важным делом: ходит по берегу, засунув голову в аквариум, и думает, что обозревает потаенные глубины, доступные только ему, храброму покорителю морей…
Правда, сегодня Водолаз проявил небывалую чуткость. Утром я сокрушалась о завядшем алом цветке, а вечером он что-то смекнул, таинственно засобирался и нырнул в жестокий мир. Вернулся с трофеем: букетом подмороженных тюльпанчиков!
Какие они невозможно трогательные всегда! Поцеловать каждый сомкнутый бутончик, и тебя, жестянка, тоже, так уж и быть, иди сюда.
Я подрезала их в раковине, и один, самый усталый, вытянулся вдоль руки, так по-детски положив головку мне на плечо. А радио передавало прекрасную преступную песенку:
“Bang-bang, my baby shot me down…”1
Однажды мы с Любочкой шли по Арбату, солнце пекло и пело, и суровый продавец мыльных пузырей выпустил по мне целую очередь из своего зеленого пистолета. Я танцевала в разноцветной марсианской вьюге, смеялась и кричала: “Bang-bang!”, а Любочка говорила продавцу: “Стреляйте в нее еще, пожалуйста, у этой дурочки сегодня день рожденья!”