Твардовский в восторге, Дементьев и Закс в смятении.
Для осуществления всех литературных планов ему нужно, — говорит он, — 10 лет спокойной жизни.
Когда его звали на симпозиум в Ленинград, он попросту ушел из дому.
Сказал, что написал “наверх” о неправильной системе в теперешних лагерях.
С помощью О. Чайковской хлопочет о пересмотре дела какого-то своего друга.
— Но вообще — не могу заниматься всем, о чем мне пишут. Иначе не буду работать.
О школе. Надо переменить всю систему воспитания. До 16 лет человек растет в сознании, что ничто не наказуемо. Вызывают мальчишку на педсовет. “Ты что же это, Зимаков, учительницу матом обложил, на учителя плюнул?” — “А что мне с вами!” — повернулся и пошел. Ни наказать, ни исключить нельзя. Зато исполнится ему 16 — и тут он узнаёт, что все наказуемо, и еще как! Получить 10 лет ничего не стоит.
К. И. рассказал ему, что пишет сейчас о Зощенке. Солженицын сказал, что не любит его (“грубый юмор”), а впрочем, почти не читал.
Сам он родом из Ростова, но терпеть не может этот город. Самое
мучительное — язык... И лица у людей жестокие. В трамваях, в очередях ругань страшная: чтобы тебя стукнуло головой, чтобы мозги повыскочили и т. д. “Я всю жизнь хотел жить в средней России, в Подмосковье, и вот только после отсидки попал в Рязань. Это мне по вкусу”.
Рассказал, что письмо одной американки, брошенное в Ленинграде, шло к нему в Рязань 25 дней.
Карпова4 вернула ему сборник рассказов (три: “Иван Денисович”, “Матренин двор”, “Случай на станции…”) — под тем предлогом, что “„Матренин двор” критиковался в печати”, а без него два рассказа — это не книжка.
Ловко.
18/VIII 65. Семичастный (большой специалист по поэзии Пастернака5) назвал Бродского “антисоветским явлением”... Вот и ответ. Никакой Верховный суд, никакой Микоян теперь за него не заступятся...
На том же совещании некто Скоба с Украйны возмущался напечатанием “малограмотной повести Солженицына”.
Кто-то взывал: чей журнал “Новый мир”?
Словом, мы снова переживаем весну — весну 1863 г.6.
Плоды совещания видны уже в прессе: “Правда” выступила против Семина, “Известия” — против целой серии имен: Битов, Семин, Аксенов, Горышин.
22/IX 65. Переделкино. Сегодня здесь был Солженицын.
Беда: 7/IX он взял из “Нового мира”, из сейфа, 3 экземпляра своего романа и отвез друзьям. 11/IX там был обыск... Искали у хозяина какие-то теософские сочинения — всерьез? или для виду? неизвестно — и напоследок спросили: “А что в этом чемодане? белье?” Хозяйка ответила правду.
Они унесли чемодан.
— А роман мой обладает большой убойной силой, — говорит Солженицын. — Теперь они его читают.
Один экземпляр он сейчас же снес в ЦГАЛИ. Не знаю, по правде, зачем... Ведь ЦГАЛИ — это то же министерство.
В Рязани житье ему плохое. Квартира в старом, развалившемся деревянном доме, напротив — база или склад, где бывает 40 — 50 грузовиков в день. Жить нельзя.
Он хотел перебраться в Обнинск. Жена его прошла там по конкурсу в каком-то институте. Но начальство отклонило ее принятие — всякими ухищрениями: Обнинск, как и Рязань, ненавидит Солженицына. (Разумеется, не население, а начальство.) И ненавидит не по приказу свыше, а из глубины души.
Рассказал, какие о нем распространяются слухи — нарочно, начальством.
Сначала Павлов7 заявил, что он уголовник.
Теперь инструкторы сообщают слушателям, что он был в плену, что он-— власовец, что он был полицаем...
Арестованы — уже довольно давно — Синявский (автор предисловия о Пастернаке) и переводчик Даниэль. Их обвиняют в том, что они — Абрам Терц8.
Всюду ищут самиздат.
30/IX 65, Переделкино. Дед 4/Х едет, по приговору врачей, в Барвиху.
У нас живет Солженицын. (В Колиной комнате — Коля в Венгрии.) Дед его внезапно пригласил. Он приехал и живет совершенно невидно и неслышно. Целыми днями сидит у себя в комнате за плотно закрытой дверью. Выходит только в сад и бродит один по участку. С нами видится только за едой. Правда, сегодня в 5.30 он собирался читать нам свои стихи, но Дед позабыл об этом и разрешил приехать Заходеру.
21/X 65. Солженицын по-прежнему у нас на даче.