17 апреля 71, суббота, Москва. Только что из Переделкина. В изнеможении лежу. Слава богу, хоть дома.
Чуть приехала — оказывается, здесь классик. Зашел.
“В прошлый раз не мог с вами повидаться. Плохо мне. Я привык быть бодрым, а теперь… Семейные дела мои невыносимы”.
Я ему процитировала Герцена:
“О, семья, семья! Вот тут-то и сидят скрытые Николаи Павловичи.
С общим я справлюсь, там я боец, а тут ни любовью, ни силой не возьмешь”.
Он подивился мудрости.
Вид плохой и грустный.
Я спросила о работе.
“Теперь займусь только личными линиями. Буду их вести, а потом двину историческое”.
28 августа 1971, суббота. А. И. болен. Ноги в волдырях, он лежит и, по словам Копелева, сильно сердится на болезнь, которая мешает ему работать. Перегрев ног приравнен к ожогу II степени51.
16/IX 71, Пиво-Воды, четверг. Умер Хрущев. Хотела бы я поклониться его могиле. Он — Венгрия, он — Бродский, он — искусство, он — Куба, но думается, это не он, а они ; он же — освобождение миллионов.
Он — Солженицын.
А. И. встал на ноги, начал работать, но слег опять и очень сердится.
25 октября 71 г., понедельник, Москва. Так вот я, приехав в Москву, не застала только что ушедшего А. И., но зато его письмо, такое благодарное и благородное (“будем считать ее общей”), что от кома благодарности в горле застрял ком, и я третий день не в силах его перечесть52.
20 декабря 71, Москва, понедельник. А. И. теперь требует разрешения устроить парад не в посольстве (раз там “помещения нет”), а на частной квартире — у Али [Н. Д. Светловой]. Читала его письмо об этом. Я думаю, что затея эта безнадежна и опасна; 1) не позволят, 2) в посольстве и он, и гости все же будут как-то ограждены, а — у Али... Все поедем в милицию. Я, разумеется, готова; но зачем? Для скандала? Уж скандальнее Горлова53 не будет.
31/XII 71, пятница. Главное событие последних дней: смерть и похороны Твардовского и появление на похоронах Ал. Ис. (“А к нам не пришел”, зудит у меня мелкая, дрянная мыслишка. Все спрашивал у Люши по телефону: “ехать — не ехать?” — а она обижалась на вопрос и отвечала: “как хотите”... Тут же Мария Илларионовна [Твардовская] все равно была с ним, опиралась на него, не расставалась с ним весь день, и они отняли покойного у черной сотни... Но она была в полном разуме, я же в те дни — нет...)
Он прошел в ЦДЛ, как проходит свет, — неизвестно как, сквозь стены. Нет, существует подробный рассказ, как его не пускали и как он все-таки прошел — гордо, спокойно, окруженный друзьями, великолепно одетый. Сел в первый ряд. Его без конца фотографировали, больше чем АТ[Александра Трифоновича]; узнав, что он — в зале, не явился кто-то из членов правительства; шпиков был полон зал; по аппарату один передал: “Докладывает Петров. Он пришел. Наших в зале 100”. Вдова просила, чтобы не выступал Сурков — он выступил первым; просила, чтоб Дементьев, — он представил речь на бумажке, — не позволили. Лакшину тоже... Но все-таки Ал. Ис. вырвал похороны у них из рук. Когда остались только родные для прощания — вдова взяла под руку Ал. Ис. и подвела ко гробу; он перекрестил А. Т. Поехал на кладбище. Когда он садился в машину — вокруг стояла толпа. На кладбище у могилы впереди были уже только друзья, а те-— поодаль; Ал. Ис. бросил первый ком.
Потом он повел Марию Илларионовну — и поклонился могиле Хрущева. И все это запечатлено на сотнях фотографий.
А через 2 дня он написал чудесную страницу о похоронах, о том, как убили Твардовского...54 За границей кто-то назвал ее Элегией. Скорей бы передали, но и тут она уже пошла великолепно.
“Красавец-человек” — все умеет.
На похоронах был инцидент: когда митинг в ЦДЛ объявили закрытым, сзади из зала раздался голос. Встала девушка: “Неужели никто не скажет правды?” И все уходящие остановились, стало тихо, и она тихо и торопливо произнесла: “Говорят, что замечательный поэт, а ведь последняя поэма не напечатана; а „Новый мир” разогнали, и рот ему заткнули насильно и раньше, чем он закрыл его сам”. Никто не поддержал. Но и тычков не было. Только какие-то укоризны: “зачем вы нарушаете”.
Сегодня забегал и скороговоркой сообщил, что принимает меры для добычи увеличительного стекла. Мне это было скорее неприятно: жалость, чувство долга.