А как великолепно он написал о Твардовском. Новая у него струна — не грозная, а лирическая.
(Речь, жалко, испортил... И предыдущее о вручении у него дома было мелковато и вяловато.)
А это опять взлет.
Вчера исполнился год его сыну.
18 января 1972, Москва, понедельник. Против Ал. Ис. дурацкая статья в “Лит. газете” — насчет тетки, которая живет в нищете. И что его отец был помещик. Составлено так глупо, что даже крупицам правды, там заключенным, никто не поверит. Он, к счастью, смотрит не трагически; уязвлен только ложью об отце, который умер от случайной раны на охоте, а не от боязни красных, как там изображено55.
На вручение знаков нобелевского лауреата в Москве он все еще надеется.
10 марта 72 г., пятница, Переделкино. Говорят, в “Лит. газете” лежит народный гнев против классика, давно заготовленный. Эти грязные статьи в газетах — не подготовка ли это к нашей вечной разлуке?
Видела его раза 2 мельком. Одержим, тороплив, прекрасен.
Он весь, как Божия гроза…56
Ко мне добр, хлопочет о приборе.
20/I суббота, Москва, 73. В прошлый мой приезд в Москву был на лету классик. Минут 6. Какая для меня радость — видеть его. Для меня он всегда — свет. Горячие руки, синие глаза, спешка, действие . Он и за 6 минут умеет обогревать и заряжать меня, хоть я и понимаю, что мною он не занят... Правда, пробует добыть новый прибор . Это ложный путь; нужна, вероятно, лупа. Он тоже несколько удивлен медленностью, хотя из доброты ко мне, постоянной, милой — не торопит. И с такою щедростью сказал:
— Когда вы кончите, я сразу хоть 2 дня буду читать!
Как рублем подарил. Ведь для него 2 дня — что для другого подарить 2 года.
21 февраля 73, среда, Переделкино. Нат. Ал. Решетовская написала воспоминания, в которых пишет, будто мою “Софью” в “Новый мир” принимала Р. Д. [Орлова] (!) тогда же, когда и “Ивана Денисовича”; что Твардовский выбрал “Ивана Денисовича” — но это, дескать, меня с Ал. Ис. не поссорило.
Я сказала — и мое mot57 имело успех — “пережить свою жизнь каждый из нас еще как-нибудь может, но пережить воспоминания о ней — нет”...
10 июня, четверг, Москва, “Светловы” 58. Я здесь уже 10 дней. Классика не видела ни разу, его новых родных — много раз. Алю не видала, но мать, отчима, Диму59 и Ермолая.
Живу как в осажденной крепости. Уговор с самого начала: никого
в квартиру не впускать, кроме своих друзей, окликая. Хозяева приходят
с ключами.
Три раза ломились в квартиру несомненные посланцы т. Андропова60. Все 3 — когда я одна. Днем.
1) 2 или 3 июня.
— Откройте!
— Простите, я здесь чужая, не могу открыть.
— Вы здесь стирку устраиваете, а нас заливает.
— Я сижу и пишу.
Два голоса, мужской и женский. Я дверь не открыла. Они ушли, ругаясь. Я вызвала Люшу. Она все осмотрела: нигде ни капли воды.
2) 5-го или 6-го, вежливый женский голос.
— Откройте, я из ЖАКТа, должна вручить квитанцию.
— Опустите, пожалуйста, в ящик.
— Нет, я должна лично.
Я не открыла. Ушли без ругани.
3) 8-го числа, позавчера. Звонок.
— Кто там?
— Откройте (очень грубый мужской голос). Я из агитпункта. Агитатор. (Сразу слышу: врет. Агитаторы всегда любезны до приторности.) Что же вы и агитаторам дверь не открываете?
Я бубню свое: хозяев, мол, нет и пр.
— А вы у кого тут живете?
— У Нат. Дм. Светловой.
— Ах у Светловой? А почему же она не соизволит пожаловать в агитпункт отметиться?
Я, самым вежливым голосом:
— Вот на днях будут ее родные, я им напомню.
Ответ:
— Таких, как ваша Светлова, душить надо.
Кричу:
— Это и есть ваша агитация?
Ушел.
Цель ясна: хотят войти в квартиру без ордера на обыск и все оглядеть. С ордером-то неловко: завтра весь мир будет знать.
На следующий день (вчера?) приехала Екатерина Фердинандовна. Я ей с упреком: почему они вовремя не исполняют формальности в агитпункте? Чтоб не давать поводов? Выясняется: а) еще 7-го взяты на всех открепительные талоны, б) агитатор у них женщина, а не мужчина.