Комета (21)
Л. 11 — 12 АН, автограф. Впервые — в НС (1914, № 42, стр. 11). В ИС — стр. 66 — 67. Также в кн.: «Поэты „Сатирикона”». М. — Л., 1966. стр. 119 — 120. В печатной редакции строка 2: Была она мутно-зеленого цвета . Строка 10: Лучей ее острых бесшумного взрыва . Строка 18: Привычная стала забытой шумиха . Строка 21: На узкой скамейке у церкви Сюльпис. Строка 34: И хлопнули гулко бичи пулемета . В комментарии указано, что речь идет «о налете немецких цеппелинов на Париж в начале Первой мировой войны» («Поэты „Сатирикона”», стр. 338).
«Я опять вернулся в Париж…»
Л. 27 АН, машинопись. Впервые — в НС (1914, № 21, стр. 6) под названием«Новое в старом».Строка 1 здесь: Я опять возвращаюсь в Париж. Cтрока 2: Точно к новой любовнице. Строка 3: Снова грезишь, но старым горишь . Строка 4: Ах, не быть бесплодной смоковнице. Строка 7: Нет уже новизны в новизне .
И далее, после строки 10, в другой редакции:
Но сильнее тянет вдвойне
То, что сердцем в дни ярости
Было скошено.
И как в новой любви есть всегда
Привкус старого надоевшего
Но безысходного,
Так в тебе, Париж, город-звезда
Много для меня перегоревшего,
Хотя превосходного.
Но как многих любовниц нет
А есть всегда одна любовница,
Все та же в сущности.
Так мне ты сулишь новый бред
И несешь плоды мне смоковница
Невероятной тучности.
Намеренная «неуклюжесть» стиха и «квадратность» композиции напоминают о некоторых приемах поэтики М. А. Кузмина, а первая же строка может быть прочитана как полемический парафраз начала стихотворения «Ax, покидаю я Александрию...» (1905).
Непройденные «Вехи»
Гальцева Рената Александровна — философ, культуролог, публицист; старший научный сотрудник ИНИОН РАН; автор книг «Утопия в русской философской мысли конца XIX — начала XX века» (1990), «Знаки эпохи. Философская полемика» (2008) и многочисленных статей на культурфилософские и актуальные идеологические темы, в том числе и на страницах «Нового мира».
Душа интеллигенции, этого создания Петрова, есть вместе с тем ключ к грядущим судьбам русской государственности. Худо ли, хорошо ли, но судьбы Петровой России находятся в руках интеллигенции, как бы ни была гонима и преследуема, как бы ни казалась в данный момент слаба и даже бессильна наша интеллигенция.
Сергей Булгаков. «Вехи»
Прошло сто лет с тех пор, как группа известных идеологов социал-либерального «освободительного движения», бывших «легальных марксистов», пережив послереволюционную метанойю «с болью за это прошлое и в жгучей тревоге за будущее родной страны» («Вехи», стр. 3) [1] , выступила с призывом к собратьям по классу покаяться и отказаться от своего радикального, революционного и материалистически-позитивистского мировоззрения.
Ныне историческая Россия снова стоит на распутье. Грозит ли ей революция? Вроде бы нет. Но грозная неопределенность ее общественно-политической формы — ни капитализм (отсутствует конкуренция), ни социализм, ни свобода (для рядового человека), ни угнетение, ни демократия, ни авторитаризм-тоталитаризм, ни многопартийность, ни партократия (в общем, ни верхом, ни пешком, ни утром, ни вечером, ни одетой, ни раздетой…), но многоветвистая развилка ставит перед ответственным самосознанием аналитическую и практическую задачу определения российского будущего.
Революция, которой так боялись участники «Вех», свершилась, согнав интеллигенцию в качестве независимо мыслящего сословия с общественной, а отчасти и земной арены. (Оговоримся заранее: за три четверти прошедшего столетия интеллигенция претерпела радикальные изменения, не потеряв при этом, точнее вернув себе, после выхода «из-под глыб» коммунистического режима, положение специфического анклава в обществе.) О своем официальном появлении она заявила сразу после падения коммунистического строя, а с ним и цензуры. Всем памятно, как 22 августа, на следующий день после победы демократической революции, в День учреждения Государственного флага Российской Федерации Е. Боннэр, известная фигура диссидентского движения, выступая по свободному уже телевидению, пригрозила Б. Ельцину, что если он будет и далее привержен символам и традициям прежней России, то «они», свободолюбивый лагерь, откажут ему в поддержке. Это был к тому же демарш в духе воинствующего атеизма 1920-х годов.