В дождливый день сидела на Гастрите, под теплым дождиком, и любовалась на экстравагантные наряды питерской олды. Олда стайкой колибри приземлилась у закрытого Сайгона. Я рассмотрела трикотажное, из радужной пряжи, пальто бледной, хрупкой девушки. Заговорила с ней. Она отвечала очень приветливо. В этот же день, чуть позже, пила на Гастрите кофе. Меня угостил высокий человек в клетчатом пиджаке. Оказалось, музыкант, и довольно известный. Но кто, уже не вспомнить. После того как кофе был выпит и музыкант переговорил со своим партнером, вышли на улицу. Стояли, курили сигареты. Я попыталась начать разговор о музыке, но сведений было минимум. Музыкант предпочитал джаз-авангард. Он был грустен и похмелен после ночи работы в кабаке.
Что-то веселенькое и лихое было в сочетании цветов, в лоскутках и перьях — на Казань пришла весна. Там же познакомилась и с Питерской Мэм. С ее подачи меня увезли в Таллин. О Мэм Питерской услышала сразу по приезде в Питер. Два панка, скучая на Казани, переговаривались, как прошло утро. Один рассказал о воинствующей хиппи, обругавшей его за конформизм. Какие, мол, вы панки. Вы декорации. Панки порассуждали, бывают воинствующие хиппи или нет. Через некоторое время эту воинствующую хиппи и увидела. Она едва ли не сразу рассказала о том, что молодых панков надо учить и учить. Была великолепно сложена, чрезвычайно и натурально светловолоса, носила темные очки. Звали ее Сусанна. Считалась художницей. За нею следовал тенью тихий питерский Леший. Чем я понравилась ей, не ясно, но она тут же показала мне фотографию своего сына. И сказала: я поставила ему ирокез. Лаком. Что такое ракес — поинтересовалась я. Через некоторое время подошел Леший и еще пара волосатых. Все вместе отправились на трассу Питер — Таллин.
И вот я снова в дороге. С Мэм было очень легко идти. Она была довольно изящно одета, в дорогих тертых джинсах, умела играть на гитаре и была красива. Во мне, кроме открытости миру, не было ничего. Шли в Ракквере, к приятелю Мэм Эльмару. По дороге мне рассказали про кингисеппский поворот. Самая трудная часть дороги. В Нарве Мэм окликнула двух волосатых, идущих в Питер. Устроили пикник на газоне. Сложились, купили копченой рыбы и молока. Трупики, поговаривал один из ребят, глядя на рыбу. А я ела совершенно неожиданно для себя. Чтобы я ела копченую рыбу. Границу с Эстонией миновали благополучно. Не доезжая Ракквере, попрощались с гостеприимными эстонцами и снова вышли на стоп. Настроение у Мэм было весеннее. Взяла гитару, уселась на обочине и запела по-английски. Я люблю тебя, но я никогда тебе не скажу, что люблю. По-русски Мэм песен не писала.
Заночевали у Эльмара, музыканта. Его приятели и он говорили по-эстонски. Нас накормили всех. Кажется, избранные даже покурили травы, но мне тогда трава была незнакома. Я удивлялась, как это так — незнакомые люди принимают незнакомых людей, радостно и щедро. Хотя надменное отношение со стороны эстонцев замечалось. Да и внешний вид у меня был нехипповый. Эльмару я понравилась. Он что-то разглядел во мне. И подарил фенечку, красно-черную. Говорил, что это мои цвета. Алиса — Блок Ада. Возможно.
Таллин показался серебристо-голубым. Улица Любви, где собирался народ, однако, произвела скорее мрачное впечатление. Ночевали у Марка Баптиста, вповалку. Марк вспомнил, как Мэм спала под фонарем. Днем и вечером сидели на Воробьятнике, пили вкуснейший глинтвейн. Денег на глинтвейн у меня не было, но мне дали попробовать. Не переставала изумляться количеству волосатого народа. Мэм и Леший выясняли отношения, но это выглядело не трагично, а мило и щемяще. Я впитывала дух весенней приморской земли. Тогда еще не знала, что путешествия в Таллин — дело обычное, а пить глинтвейн на Воробьятнике можно хоть каждый день. Все вместе называлось маевка. Тогда же познакомилась с Мишелем Таллинским, высоким музыкантом, который потом у меня гостил в Электростали.