Почему Аксенов несколько лет не публиковал уже написанный “Ожог”? Существовало ли соглашение между Аксеновым и КГБ: писатель не издает “Ожог” за границей, а ему в СССР позволяют кое-как существовать? Вон полковник КГБ Ярослав Карпович, которому в конце перестройки вдруг стало “стыдно молчать” (как называлась его статья в “Огоньке” от 15 июля 1989 г.), рассказывает, что такое соглашение было. “Проверить точность сведений, изложенных полковником Карповичем, не удалось…” — признается биограф.
В конце концов Аксенов передал “Ожог” за границу. Как? Когда? При каких обстоятельствах? “Как именно — выяснить, увы, не удалось”, — констатирует автор. Каждый из этих эпизодов, может, и не так уж важен. Но важен принцип построения книги. Основным биографическим источником для автора служит… проза Аксенова.
В качестве доказательств того, что Аксенов ждал ареста после встречи с Хрущевым в Кремле, биограф ссылается на героя “Таинственной страсти”, который ждет ареста. Но там не Аксенов ждет ареста, а писатель Ваксон, автор романа “Однокурсники”, который совершает много поступков, которых никогда не совершал писатель Аксенов.
О реакции писателя Аксенова на звонок из Министерства культуры с предложением зайти за паспортом для полета на кинофестиваль в Аргентине рассказывается так: “Он растерялся. Дыхание сперло. У большинства советских людей в то время обычно спирало дыхание, когда им сообщали дату вылета, да еще с загранпаспортом в кармане”. Сравним с чувствами Ваксона из романа Аксенова:
“Он растерялся. Вернее, был просто-напросто ошеломлен. Перехватило дыхание. Забурлило в животе.
— Позвольте, позвольте… Разве вы не в курсе?”
А теперь сравним, что нового по сравнению с романом узнает читатель биографии. Что “у большинства советских людей спирало дыхание” (курсив мой. — А. Л. ), когда им сообщали о загранпоездке?
Боюсь, Аксенов не одобрил бы несовершенного вида этого глагола.
Есть факты, казалось бы, общеизвестные: совещание партии и правительства 7 марта 1963 года, на котором Хрущев особенно грубо топтал Вознесенского и Аксенова. Этот эпизод стал для Аксенова глубокой травмой: снова и снова возвращается он к нему в своей прозе — в “Ожоге”, в “Таинственной страсти”, хотя и описывает по-разному. Я думаю, сюрреалистический эпизод в “Ожоге”, когда вызванный на расправу герой, почти потеряв дар речи, бормочет нечленораздельную жвачку из газетных советских штампов, прерываемый гневными восклицаниями Главы, и вдруг из пучин обморока просит разрешить ему спеть, — в действительности лучшее описание психологического состояния писателей, подвергнутых публичной порке. Напомню, что собиравшийся грянуть “Песню о тревожной молодости” тридцатилетний писатель неожиданно заводит “Песню варяжского гостя”, понимает, что окончательно оконфузился, но на абсурдное поведение следует абсурдная реакция Главы: пение ему понравилось, и он милостиво разрешает провинившемуся писателю петь дальше.
Но это не писатель Аксенов “вкладывает в уста героя романа „Ожог”” рассказ “участника событий”, как пишет биограф. Это писатель Аксенов сочиняет фарсовую, сюрреалистическую, карикатурную версию событий, которая, быть может, лучше всего передает их глубинную суть, но все же расходится с реальностью.
Пантелей Аполлинарьевич Пантелей — это не Аксенов. И в эпизоде этом мы видим контаминацию поведения по меньшей мере двух героев: Вознесенского и Аксенова. Это Вознесенский, на которого рычал Хрущев, все просил разрешения прочитать стихотворение и в конце концов читает “Секвойю Ленина”.
Как это ни странно, но точный диалог Аксенова и Хрущева никогда не воспроизводился. Мемуаристы пишут разное. По версии самого Аксенова, он на упрек Хрущева, что мстит за своего отца, ответил, что его отец жив, по версии Эрнста Неизвестного: “…стоял на трибуне и растерянно повторял: „Кто мстит, кто мстит””. Вот бы и уточнить биографу: что действительно говорил Аксенов.
Вон Дмитрий Минченок опубликовал в “Огоньке” (№ 52 за 2008 г.) фрагмент стенограммы, где Хрущев топчет Вознесенского, и утверждает, что есть полная запись совещания. Почему бы не пойти по стопам исследователя, не затребовать в архиве стенограмму? Было бы очень интересно сравнить факт и его отражение в литературе. Но выбирается путь полегче: широкодоступные мемуары плюс куски аксеновской прозы.