К сожалению, я поступила иначе. Наугад открыв томик в нескольких местах, я наткнулась на рассуждение Александра Кабакова, что Аксенов “один из немногих в мире писателей, который вошел в одну и ту же реку славы, успеха и читательских потрясений и дважды, и трижды, и четырежды. Сначала с „Коллегами” и „Звездным билетом” — раз, потом с „Затоваренной бочкотарой” — два, потом с „Ожогом” и „Островом Крымом” — три, с „Новым сладостным стилем”, другими американскими и снова комсомольскими романами — четыре”. Но как раз с американскими романами, с “Кесаревым свечением” и “Редкими землями” (которые Кабаков остроумно называет “комсомольскими романами”), у Аксенова были большие проблемы. Успеха-то никакого не было. А вот совершенно беспощадные отзывы были.
Я опрометчиво решила, что вся книга и будет прославлением Аксенова, какой он прекрасный и великий, и — положила ее обратно. И напрасно. Купив ее спустя полгода и читая на досуге, я подумала, что зря лишила себя удовольствия от общения с интересными собеседниками, друзьями Аксенова, пытающимися выяснить, споря и дополняя друг друга, что такое писательская и человеческая судьба Аксенова, где действовало предопределение, где случай и почему она уникальна. Да, я могу не соглашаться с авторами (или с одним из них). Но и это несогласие продуктивно.
Когда незадачливый биограф Аксенова, в упор не видя реальность, твердит, что Аксенов — всегда чемпион, всегда победитель, всеми любим и прославлен (кроме кучки гнусных завистников и недоброжелателей), то и думать над его словами не хочется. Это заведомая ложь или (что даже хуже) совершенное непонимание литературной ситуации. Указывать на море злых и снисходительно-сочувственных отзывов тут бесполезно, доказывать, что никакой кем-то организованной травли и заговора тут нет, а есть общественное мнение, значит заведомо понижать уровень разговора.
Когда же Александр Кабаков говорит об отсутствии авторской воли в последних романах Аксенова как о проявлении моцартианского типа творчества, то над этим стоит поразмышлять. Я сама упрекала Аксенова в неструктурированности последних романов, в барочной избыточности, в несбалансированности и отсутствии чувства меры, без которого нельзя создать гармоничную и завершенную конструкцию. Но, может, вот это “что хочу, то и ворочу”, как рассуждает Кабаков, то, что писать Аксенов стал “как бог на душу положит”, нарушая все литературные правила, — и впрямь знак не творческой усталости и изношенности (как многим и мне казалось), а обретенной художественной свободы? Это, во всяком случае, не банальная сентенция, это суждение, которое интересно обдумать.
Или вот другая тема: Аксенов и джаз. Ну, всем мало-мальски читавшим Аксенова и знакомым хоть немного с его биографией известно увлечение джазом молодого “стиляги Васи”. Сам любитель джаза, на этом и познакомившийся с Аксеновым, Кабаков рассказывает массу занимательных сюжетов. А как это увлечение отразилось в его литературе? Ну вот есть лежащая на поверхности тема: Аксенов писал о джазе. Одна из ипостасей главного героя “Ожога”, с которым отождествляется и автор, — саксофонист Самсон Саблер.
Но вот Кабаков высказывает суждение, что Аксенов не просто любил джаз и писал о джазе. Но что он писал свою прозу “ джазовым способом . У него именно джазовая литература, а не о джазе. У него джазовая проза, она звучит особым образом”.
Это интересное наблюдение. И его легко связать с приведенным ранее соображением о той свободе импровизации, которая характерна для поздних вещей Аксенова.
Чтобы следить за ходом рассуждений и воспоминаний авторов — не обязательно совпадать с ними. Вот они прямо и резко ставят вопрос: “Мертв ли Аксенов?” — и, конечно, отвечают отрицательно. Я бы вопрос так не ставила: опасно. К сожалению, кумиры поколения уходят со сцены вместе с поколением. А вечных классиков очень мало, да и они тускнеют.
Оба автора наперебой рассказывают о том незабываемом впечатлении, которое произвели на них первые вещи Аксенова. Я же, вопреки логике своего поколения, с некоторой долей прохлады отнеслась к “Коллегам”, “Звездному билету” и “Апельсинам из Марокко”. Но потом были рассказы, в “Юности” и “Новом мире”, и книга “На полпути к Луне”, которые свидетельствовали о таланте, самобытности и мастерстве, потом “Затоваренная бочкотара”, весело обнажающая сюрреализм советской жизни, и великолепные “Поиски жанра”. Вот только тогда я сообразила, что Аксенов — это явление. Об этой вещи я — тогда еще начинающий критик — написала обстоятельную статью, которая была набрана в “Литературной газете”, основательно ухудшена моим непосредственным начальником, острогана начальником повыше и окончательно снята уже с подписной полосы (случай нечастый) непосредственно Чаковским, заявившим, что я автора перехвалила, а надо бы за формализм и штукарство упрекнуть. (Чаковский даже предложил мне вписать пару абзацев и тем спасти статью, но тут уж я отказалась.)