С тех пор мне хотелось написать об Аксенове с той же степенью увлеченности, с какой писалась статья о “Поисках жанра”. На меня произвели сильное впечатление “Ожог” и “Остров Крым”. “Ожог” — своей исповедальной энергетикой, мощью, безоглядностью, свободой, энергией отрицания, “Остров Крым” — буйством фантазии, остроумием сюжета и неожиданной философией истории. Ведь эта теория общей судьбы — разве не она позвала тысячи русских эмигрантов вернуться на родину прямо в пасть ГУЛАГа? Но критик не работает в стол.
Начиная с конца восьмидесятых появилась возможность писать об Аксенове. “Новый сладостный стиль” привлекал энергетикой, неистощимой выдумкой, головокружительными сюжетными поворотами и литературной игрой, но разочаровывал какой-то натужностью и умозрительностью конструкции. Было видно, что автору очень хотелось переиграть профессионалов команды “бестселлер-club” на их же собственном поле, для чего и использованы клише массовой литературы (все эти случайные совпадения, роковые страсти и любовные недоразумения). И вместе с тем создать элитарный литературный продукт, совмещая сюжетные клише с элементами буффонады, пародии и гротеска. Я написала о романе статью в “ЛГ” (1998, 8 апреля), о которой, как мне передали, Аксенов отозвался неодобрительно.
Это огорчило: я писала с большой приязнью к автору и с большим сочувствием к его работе, хотя и пыталась подвергнуть критической вивисекции живое тело романа (что, возможно, и не понравилось его автору).
“Кесарево свечение”, в стилевом отношении родственное “Новому сладостному стилю”, удивляло молодой энергией. Но утомляло назойливой буффонадой и какой-то уж слишком невероятной сюжетной конструкцией (скорее — ее отсутствием).
Дальше я хваталась за каждую книгу Аксенова в надежде, что наконец-то я ее похвалю. И с разочарованием закрывала: лучше уж ничего не писать. “Московская сага”, доказывающая, что Аксенов может писать как Рыбаков (кто б сомневался!), вымученные “Редкие земли”, нелепая фантасмагория в “Москва-Ква-Ква”. Только “Таинственная страсть”, написанная незатейливо, но с такой щемящей ностальгией и таким дружелюбием, показалась мне хорошим поводом для доброжелательной статьи (“Новый мир”, 2010, № 2).
И на прямо поставленный авторами вопрос “мертв ли Аксенов?” у меня нет такого уж оптимистического ответа. Для меня существует определенный зазор между масштабом личности Аксенова и огорчительными неудачами его последних вещей. Но все равно я считаю его очень крупной фигурой и незаурядным литературным явлением.
Масштабность фигуры проявляется и в независимости суждений, которые прорывались в публицистике Аксенова и во всем его поведении. Он часто шел наперекор общественному мнению. Для того чтобы понять это, не надо близко знать Аксенова — достаточно прочесть его публицистику. Но какие драгоценные детали порой сообщают Кабаков и Попов в своей книге! Приведу один пример, который мне особенно дорог. Но сначала небольшое отступление.
В статье о “Кесаревом свечении”, воспользовавшись предоставленным автором правом любому читателю “выделять, менять местами или просто вырывать любые куски произведения”, поддерживая правила игры, я предложила удалить, например, вставную драму “Горе, гора, гореть” — балаганчик на тему “Горя от ума” (слишком уж тесно читателю в этом кристаллическом растворе театральщины), зато восславила “малый роман” “Кукушкины острова”, где романист Стас Ваксино обретается на правах персонажа.
Этот прелестный, совершенно неполиткорретный завиток сюжета — пародийное описание русско-чеченской войны, во время которой хуразиты, возглавляемые верховным жрецом племени, в прошлом обкомовским чиновником, обиженным недоданными метрополией миллиардами, захватывают роддом с беременными женщинами, угрожая сделать каждой кесарево сечение, меж тем как в мире растет движение “в защиту свободолюбивого народа Хуразу”. “Если кто не помнит, — замечала я в скобках, — сторонники этого движения в минувшем году верховодили на Международном конгрессе ПЕН-центра, потребовав капитуляции Москвы перед хуразитами; загипнотизированные литераторы послушно встали на задние лапки, и только Стас Ваксино вывел их из оцепенения, назвав Нобелевского лауреата, отдавшего команду „Равняйсь налево!”, прусским федьдфебелем” (“Литературная газета”, 2001, № 31-32, 8 — 14 августа).