Последний абзац требует пояснения. Во время Московского конгресса ПЕН-клуба в 2000 году по предложению Гюнтера Грасса была сформулирована резолюция по чеченскому вопросу, представляющая собой этакий набор левых банальностей: дескать, свободу страждущему чеченскому народу, борющемуся за независимость и демократию против русского империализма. Аксенов же понимал проблему глубже: как часть общемирового наступления ислама на христианскую цивилизацию. Он считал, что “взбесившемуся исламу” (его определение) надо противостоять (как раньше призывал Запад противостоять коммунизму).
И выступил против Гюнтера Грасса. А уже потом, в интервью “Известиям” и “Книжному обозрению”, сказал, что Гюнтер Грасс, приехавший на конгресс с идеей “просветить дремотные умы варварского царства”, является для него образцом “левого либерального интеллигентского лицемерия”. Для него “все проблемы уже классифицированы, выработана точка зрения „Нашей Интеллигенции”, он — ее лидер и всех гонит туда, куда надо marschieren. Он знает, куда marschieren. Он властитель дум. И не любит высвободителей дум”.
Меня тогда восхитила свободная от левоинтеллигентских стереотипов (господствующих в американских университетских кругах) позиция Аксенова. Я даже подошла к нему в перерыве после его выступления и сказала какие-то слова в поддержку, хотя мы были мало знакомы, а я не люблю навязывать беседу людям, в приязни которых не уверена. Выступление Аксенова всех взбудоражило и в конечном счете привело к тому, что на конгрессе было сформулировано особое мнение некоторых членов ПЕН-клуба, не согласившихся с принятой резолюцией. Сегодня, я думаю, ее подписало бы гораздо больше людей: время показало правоту Аксенова, и трудно нынче видеть в салафитах, верховодящих во всех мусульманских революциях, а потом вводящих шариатское правление, искореняющих светское образование и запрещающих женщинам ходить без хиджаба, сторонников прогресса, свободы и демократии.
Аксенов был не из тех, кто марширует в ногу, а из “высвободителей дум”. Не из тех, кто следует господствующим мыслительным стереотипам, а из тех, кто их преодолевает. Но только из рассказа Евгения Попова я узнала сейчас, во что эта интеллектуальная независимость ему обходилась.
По словам Евгения Попова, как раз в это время у Аксенова установились тесные контакты с руководством международного ПЕН-клуба и ему предложили стать президентом этой организации. Его профессорская деятельность близилась к концу, и место президента международного ПЕНа было почетным венцом писательской карьеры.
После выступления на конгрессе ПЕНа в Москве переговоры резко оборвались: очевидно, там, где следует, выступление сочли “неполиткорректным”. “Вполне в советских традициях, — замечает Кабаков — „есть такое мнение”. Только не в обкоме, а в среде международной прогрессивной общественности”.
Эта драгоценная деталь биографии ценна не только сама по себе. Из таких деталей (рассыпанных по книге) складывается образ человека. Любая эпоха предлагает выбор, рассуждает Кабаков, не идеологический, так эстетический. “И почему-то Аксенов постоянно оказывается в центре этого выбора. И он, я думаю, был первым — не боюсь этого слова, — первым из русских писателей, который отказался делать выбор. <…> Люди его поколения или старше обязательно примыкали к чему-то или к кому-то… А он был первый непримкнувший ”.
Можно думать на тему, была ли литературная и человеческая независимость Аксенова столь уникальна, как считают его друзья, но направление мысли задано, и сквозь эту призму неплохо посмотреть и на конфликт Аксенова с советской властью и писательским официозом, и на его конфликт с американской университетской средой, которую он ценил и любил и для которой он все же был не до конца свой, ибо не вписывался в узкую парадигму требуемой “политкорректности”, и с постсоветской интеллигентской средой. Примеров независимой модели поведения (в том числе и литературного) по книге рассыпано — хоть отбавляй.