Если вы ходили на выставки художника Ильи Кабакова, то видели его тотальные инсталляции или ассамбляжи, состоящие из всевозможного советского и постсоветского хлама. «Хлам» Кабакова — порождение конкретного исторического быта. В его случае, рассматривая опавший лист, мы всегда помним о дереве, на котором он когда-то рос. Для понимания текстов Ахметьева особенных знаний о быте — советском или же постсоветском — не требуется. Его фразы-листья берутся будто из ниоткуда. Когда-то Ахметьев придумал термин «бесконтекстная поэзия» — то есть поэзия, которая сама не помнит, почему и для чего она возникла [10] , и потому свободна от навязанных ассоциаций. Стихи самого Ахметьева — почти идеальное выражение такой бесконтекстной поэзии, однако свой контекст тут все же имеется, контекст здесь — книга (тут, наверное, уместно упомянуть имена составителей — Ильи Бернштейна, Ольги Буяновой, самого Ивана Ахметьева и Татьяны Нешумовой). Одно стихотворение здесь словно бы вырастает из другого (недаром миниатюры Ахметьева даны в подбор, так, что глаз может охватить несколько информационных пакетов сразу), каждый следующий текст — продолжение предыдущего. Читаешь, скажем, — «семья / это все те / на кого вы сердитесь», а следом уже идет «иногда хочется / побыть одному / но не получается // а иногда наоборот». Или прочтешь «русские люди / друг с другом / не церемонятся», а следом за ним — стих из одного слова «зоотечественники». Стихотворения Ахметьева — горстки слов. Порой это почти выдержки из «Уединенного» или «Опавших листьев» Василия Розанова, почему-то притворяющиеся стихотворениями: «есть русские / в широком смысле слова // есть русские / в узком смысле слова // и есть русские / в очень узком смысле слова». Порой — афоризмы: «дяти тёти / всё вы врёте», «с помощью поэзии / боремся с депрессией / с помощью прозы / с неврозами». Порой — почти буддийские коаны: «я так думаю / своё мнение я хотел бы / изложить в стихах / они перед вами», «утром в метро / я чувствую себя / как рыба / которую выбросили / из реки сна».
Монохромные, будто выполненные углем или одной лишь черной тушью лаконичные иллюстрации Марии Грачёвой передают сиротство стихов Ахметьева как нельзя лучше. Причем порой это в прямом смысле слова иллюстрации — после стихотворения «Клуб им. Русакова / в сетке проводов // и каланча» действительно, кажется, изображен Клуб им. Русакова в сетке проводов, а рядом с моностихом «в этоМ городе я тОСКоВАл» — смутно проступающее из мглы, видимо привокзальное, перекрытое косым темным зеркальное «ОСКВА» — и белые призрачные, выступающие из этой мглы, как бы взвешенные, крохотные фигурки...
Несмотря, однако, и на суховатую ироничность, и на абсолютное отсутствие пафоса, Ахметьев — человек принципиальный, твердый и упорный и, пожалуй, даже жесткий — во всем, что касается собственно современной литературы. В историю словесности он войдет, точнее — уже вошел, как знаток и публикатор советской неофициальной поэзии 1950 — 1980-х годов. Достаточно вспомнить и работу над разделом «Непохожие стихи» в антологии «Самиздат века» («Полифакт», 1997, составитель Генрих Сапгир, соредактор Владислав Кулаков), и ее расширенную сетевую версию на сайте «Русская виртуальная библиотека», и вышедшую в 2010 году двухтомную антологию «Русские стихи 1950 — 2000 годов» (составители И. Ахметьев, Г. Лукомников, В. Орлов, А. Урицкий) [11] …
Мы можем познакомиться с ним и в этом его качестве: в сборник вошла написанная в 2009 году для архитектурного журнала «Проект Россия» статья «Минимализм в русской поэзии», где минимализм напрямую связывается с отказом от пафоса, ассоциировавшегося в советское время (да и во все, полагаю, времена) с официальной культурой. В этом контексте понятна и неуловимая вроде бы, но явственно ощутимая ироничность ахметьевских стиховых построений: «ирония — аннигиляция суеты». Статья эта (тоже весьма минималистская и афористичная) написана для непрофильного, нелитературного журнала и носит скорее просветительский характер. В сущности, ее тоже можно читать как художественный текст, причем текст высокого качества, или, говоря словами самого Ахметьева, «словесность, не создающую шума». Дело в самом строе мысли Ахметьева, который легко соединяет дао китайской философии и принцип Мопертюи.