А еще — такое характерное для Вагинова и так полюбившееся молодому поэту указательное словцо «вот» (я и сам его люблю).
Постепенно на эту недоуменную лирику наползает то, что Айзенберг называет прозой. И дело не в фабульных реалиях чужих жизней — «бытовуха» у Сабурова никогда не становится доминантой, не в будничности слога — Сабуров с самого начала избегал «поэтизмов»; даже не в опытах большой, но все равно остающейся в лирическом регистре формы; вот разве что — «порывистое от природы авторское дыхание здесь смешалось с движением общего воздуха». Впрочем, «общий» воздух был скорее недвижен, и не зря Айзенберг говорит о «незаживающей досаде человека действия».
В этом общем, чужом воздухе трагическое недоумение вытесняется, хотя и не до конца, горестным (само)сарказмом вперемешку с каким-то свирепо-жалостным эротизмом.
Год созревает постепенно
и скоро поданный к столу
обезоруженный, растленный
преобразумится в золу.
И я золою нарисую
на ласковом листе шершавом
щекастый паспорт поцелуя
под сенью носа величавой.
Разнообразно, утонченно
ты, перегруженный цветок,
склонишься головою черной
в места средоточенья ног.
Год от начала до развязки
сдуй, щеточками свей
и напоследок красной краски
на белой лестнице пролей.
Это вторая половина 80-х. А теперь обратимся к тому периоду, который Михаил Айзенберг определил как тяготение в сторону драмы. Собственно говоря, едва ли не любое лирическое стихотворение можно более или менее отчетливо представить как фрагмент — монолог, а то и диалог — некоего драматического действа. И речь идет именно о том, насколько отчетливо представимо такое действо у позднего Сабурова. (К слову, у него можно найти несколько впрямую диалогических стихотворений, причем в разные периоды творчества, но не в этом дело.) Понятно, что если мы говорим о драматическом действе, то нам придется указать характер этого действа и амплуа лирического героя, но сделать это не так-то просто. Естественным образом напрашивается — «трагедия», с той оговоркой, что слово это следует брать во всей его полноте, не ограничиваясь «трагичностью» или, пуще того, «трагедийностью», но беря в расчет, что этот жанр оставляет немало места (предоставляет большой простор) и «низкому», и смешному, и даже пародийному. Еще сложнее вопрос об амплуа, хотя бы потому, что при всей узнаваемости и характерности сабуровской поэтики с ее изысканно-небрежной рифмовкой и юношески ломкими ритмами, при его неоднократном возвращении к некоторым словечкам, положениям, смыслам — при всем при этом массивы его стихов никак не приводятся к каким-либо общим знаменателям. Можно говорить лишь о каких-то доминантах, которые каждый станет выделять, в конечном счете, по своему усмотрению.
Мы были бы любовниками. Рядом
мы были бы мужчиной, женщиной. Мы вместе,
возможно, послужили бы отрадой
друг для друга и основаньем чести
для наших душ, для нашего чутья,
для наших ног и рук,
губ, пальцев, глаз и этого внезапного нытья,
которое низ живота подъемлет вдруг
не к небесам, но всё-таки, но всё-таки…
Я останавливаюсь и гляжу вокруг:
какие жопоньки проносят — тётеньки!
Но ты одна мой свет. И ты одна мой друг.
Кто это? Доживший до седин Меркуцио?
(Все стихотворения, по обыкновению, приведены полностью.)
Е в г е н и й Т у р е н к о. Собрание сочинений. Предисловие Марины Загидуллиной. Послесловие Данилы Давыдова. Челябинск, Издательская группа «Десять тысяч слов», 2012. Том 1, 286 стр. Том 2, 271 стр.
Евгению Туренко немногим за шестьдесят; учился в Тульском политехническом, по профессии инженер-строитель; с 1972 года на Урале; с 1986 по 2008-й — в Нижнем Тагиле, там-то и занялся стихотворчеством всерьез. В 2008 году вернулся на родину — в город Венёв Тульской области. Обычно такими справками сопровождают публикации в толстых журналах; у Туренко таких публикаций всего семь: шесть в «Урале» и один в «Крещатике». Да еще три маленькие подборки в московском «Воздухе» — уж не знаю, можно ли причислять сугубо поэтический, пусть и объемистый, ежеквартальник к «толстякам». И книжек у него до недавнего времени тоже было семь, и почти все они вышли в Нижнем Тагиле, и лишь в прошлом году восьмая, «Предисловие к снегопаду», на двести с лишним страниц, — в московском «Русском Гулливере». А теперь вот этот двухтомник, выпущенный отчаянными челябинскими издателями.