[50] Там же, стр. 612.
Равенство или свобода?
Роман Максима Кантора «Учебник рисования», вышедший в 2006 году, стал событием
Роман Максима Кантора «Учебник рисования», вышедший в 2006 году, стал событием. Книга не могла не вызвать полемики: автор, казалось, решил свести счеты со всеми: с ненавистным авангардом и хорошо знакомой ему художественной тусовкой, с интеллигенцией и властью, с политиками и бизнесом, наконец, с самой историей — словом, создать «роман века».
Григорий Ревзин так его и оценил: «Написан еще один великий русский роман, хотя, казалось, что после „Мастера и Маргариты” и „Доктора Живаго” этого уже никогда больше не будет» [1] .
Меня тогда очень заинтересовал роман Кантора, но в своей статье о нем [2] я поостереглась раздавать столь щедрые эпитеты. Все-таки великий роман не может быть столь громоздким и диспропорциональным, великий роман сам тянется к читателю, от него невозможно оторваться, — а тут надо делать над собой нешуточное усилие, чтобы следить за вялой интригой и многочисленными героями, которые разбегаются по страницам, как тараканы. Плутовской роман, сатира, экскурсы в историю, любовная линия и трактат по живописи были соединены смело, но не всегда удачно, не без ущерба для устойчивости конструкции.
Новый роман «Красный свет» [3] в известной степени является продолжением «Уроков рисования». Дело даже не в том, что семья Рихтеров (ее явный прототип — семья Канторов), все члены которой являют собой редкий образец достоинства, стойкости, мудрости, человеколюбия, порядочности и мужества посреди всеобщего негодяйства, сервильности, тупости и трусости, перешла из предыдущего романа в новый. Дело в том, что амбиции автора написать «роман века» разбились о равнодушие публики, как разбиваются амбиции главного героя «Учебника рисования» Павла Рихтера написать картины, «которые взорвут общество», «отомстят за всех униженных и обманутых» и «покончат с подлой моралью».
Но как автобиографический герой «Уроков рисования» будет писать свои полотна вновь и вновь, ставя перед собой недостижимую цель, так его прототип будет добиваться того же посредством слова.
Пафос учительства, даже проповедничества настолько отчетливо проступает в публицистических статьях Максима Кантора, написанных после выхода первого романа (самые ранние из них собраны в книгу «Медленные челюсти демократии», 2008), что нетрудно сообразить: задача следующего романа — подвергнуть ревизии символ веры интеллигенции, а заодно пересмотреть и изложить свою версию истории ХХ века.
Виктор Топоров предсказал, что следует ожидать двух возможных реакций на новый роман Кантора: «одной по замалчиванию романа (и его автора), другой — по охаиванию» [4] .
Замалчивания точно не было: почти все издания откликнулись на новую книгу. Роман еще в рукописи, то есть — в преддверии читательской реакции, не просто вошел в шорт-лист премии «Национальный бестселлер», он лидировал и едва не стал победителем, а теперь имеет все шансы стать лауреатом премии «Большая книга», являясь одним из фаворитов короткого списка.
«Охаивания» романа Виктор Топоров ожидал из-за «беспощадного избиения всего самодеятельного и самозваного руководства несостоявшейся „оранжевой революции”». Этого и в самом деле можно было ждать. Однако и «охаивания» не было. Даже те рецензенты, которых неприятно поразили инвективы автора по отношению к политической оппозиции, все-таки не предъявляли обвинений в сервилизме — кроме разве что Мартына Ганина, переадресовавшего самому Кантору его нелестный упрек интеллигенции в том, что она, интеллигенция, в начале девяностых пошла в услужение к ворам, к паханам, и как это полагается на зоне, стала чесать им пятки и «тискать романы».
«Ворам чесать пятки нельзя, а чекистам — нормально и даже как-то почетно», — иронизирует Ганин, видя в изображении оппозиции в виде беспринципных попрошаек, шакалящих по иностранным посольствам и получающих инструкции и деньги для государственного переворота у иностранных государств «заявку на место при будущем дворе тт. Бастрыкина, Чайки и прочих» [5] .
Это несправедливо. Оппозицию Кантор поносит, но и власть не так чтобы жалует. Верховный правитель Руси изображается у него «невзрачным человечком, полковником недоброй памяти КГБ», которого наняли охранять нажитое олигархами добро. «И поставили сторожа — пусть смотрит за сундуками, нужен и на пиратском корабле капитан, который следит за дележом добычи. Полковник смотрелся гербовым львом на задних лапах. <…> Но год от года аппетиты гербового зверя росли».