Расхождение между судьбой своего героя и реального Ханфштангеля в романе объясняется просто: тюремщики настригли куски из ежедневных записей Ханфштангеля, скомпоновали в нужном им виде и издали под видом его мемуаров. И придумали для него фальшивую биографию, где ни слова о его незаконном пожизненном заключении. То есть взамен подлинных мемуаров Ханфштангеля (по Кантору — фальшивых) нам предлагаются те, что придуманы романистом. Остроумный и вполне законный писательский ход.
ХХ век полон литературы, содержащей размышления о генезисе фашизма. Версий много, убедительных мало, общепринятых нет.Герой Кантора смеется над Ортегой-и-Гасетом, который пишет о «вертикальном вторжении варварства в тело Европы» «Жили-жили, и вдруг случилось! — иронизирует Ханфштангель. — Смешно! В культуре и истории одно явление вытекает из другого, надо уметь проследить цепь влияний».
Сам он прослеживает ее так: «С тех пор как Священную Римскую империю Каролингов распри растащили на три части, Европа только тем и занималась, что пыталась собрать себя обратно в единое целое». В истории Европы действовали силы центробежные и центростремительные. Центробежные Ханфштангель считает для Европы гибельными, а Гитлера видит продолжателем дела тех великих императоров, кто хотел собрать Европу в единое целое, «последним из тех, кого в Италии именовали гибеллинами». Построение империи требует жертв. Не Гитлер толкает к войне. Шторм не поднимает капитан корабля: капитан лишь умело ведет корабль навстречу шторму. Чтобы зажечь войну, нужен народный энтузиазм. Гитлер — воплощение чаяний немецкого народа, он воплощает энергию нации, он — орудие истории.
Гитлер виновен в бойне сороковых годов? Но «кто ответит за те девять миллионов, что были уничтожены на полях Первой мировой?» Однако они остаются респектабельными политиками.
В рецензиях на роман Кантора несколько раз прозвучало сравнение с «Благоволительницами» Джонатана Литтелла, знаменитого романа, написанного от лица эсэсовца-интеллектуала, поверившего в витальную силу национал-социализма и миссию Гитлера возродить немецкую нацию. «Наверно, Максим Кантор прочел роман Литтелла „Благоволительницы” и захотел сделать не хуже», — меланхолично замечает Владислав Толстов [6] . Мартын Ганин находит, что Ханфштангелю принадлежат симпатии автора и что временами он «плохо отличим от литтелловского Ауэ» (при том что Литтелла критик считает писателем куда более высокого ранга).
Дмитрий Филиппов [7] обрушивается на тех, кто поминает Литтелла в связи с романом Кантора и гневно отвергая всякое сходство, доверительно сообщает, что автор «Красного света» роман Литтелла принципиально не читал.
Это очень плохой способ защиты. Кстати, «принципиально» не читать роман Литтелла можно только в том случае, если о нем как-то наслышан. Но и самое приблизительное знание о романе может послужить импульсом для собственного литературного замысла.
Однако зависит Кантор от Литтелла или нет — это не имеет значения. В литературе полно случаев влияния одного писателя на другого, и установление подобного рода влияний никогда не служит делу дискредитации писателя. Вообще это уже забота литературоведа и предмет дипломных работ и диссертаций. Критику же важен результат.
Полвека нацизм разоблачали и пытались объяснить извне. Возможно, это новый тренд времени — попытка понять психологию и логику нацизма изнутри. Ханфштангель Кантора непохож на литтелловского Ауэ, другой человеческий тип. И Кантора интересуют совсем иные грани нацизма. Литтелл исследует психологию интеллигента, поддавшегося обаянию нацизма и действующего соответственно тому, что он понимает под чувством долга (даже если этот долг велит расстреливать людей, а тонкой натуре Ауэ это претит). Кантора же больше интересует судьба идей. Ханфштангель почти не действует, но беспрерывно рассуждает. Следить за этими рассуждениями интересно, но надо помнить, что Ханфштангель — адвокат дьявола, и логика его рассуждений ведет к оправданию зла.
Иногда, впрочем, он изменяет собственной логике.
Ну, вот пример. В публицистике Максима Кантора часто достается понятию «тоталитаризм». «Сравнение Сталина и Гитлера давно стало трюизмом в политической риторике, хотя мало какому врачу придет в голову сравнивать чуму и холеру, и лечить недуги одной таблеткой. <...> Было сделано немало, чтобы сплющить исторический анализ до того, что грехи века превратились в трудно произносимое и трудно понимаемое слово „тоталитаризм”», — пишет Кантор в статье «Мера Истории» [8] , настаивая на том, что есть иерархия вины, что слишком разнятся идеалы нацизма и коммунизма. «Нельзя забыть, что есть разница между равенством и неравенством, есть разница между интернационализмом и национализмом».