Потребовался XX век, чтобы крестьянин заговорил не только для себя, но и для другого, чтобы речь его стала литературой, освободилась от быта и зазвучала в пространстве культуры. Но это была не речь, а погребальная песня: этот же век, дав крестьянству голос, смял, раздавил, уничтожил его мир — мир крестьянской общины. Однако только в расколе этот мир и смог обрести свой язык. Он научился смотреть на себя со стороны, рефлексировать, рассказывать о себе, используя приемы литературы. И он впервые осознал свою смерть. Смерть, потерявшую анонимность, переставшую быть просто частью естественного цикла. Она стала подлинным опытом вторжения иного, опытом нарушения, опытом прерывания, опытом исчезновения. Смерть стала личной, единственной, она разверзлась и поглотила этот заговоривший мир, выйдя за пределы сельскохозяйственного круга. Именно поэтому смерть, в самых разных своих обличиях, стала главной темой всей так называемой «деревенской прозы», и Белов здесь не исключение.
Уходящий крестьянский мир попытался поставить себе на службу большую культуру. Крестьянин заговорил на ее языке, но лишь для того, чтобы высказать, наконец, себя, вплести свою интонацию в традицию печатного слова.
Час шестый
Трилогию «Час шестый» Белов создавал в общей сложности около 26 лет. Первая часть — роман «Кануны» — писалась с 1972 по 1984 [2] год. С 1988 по 1994-й, в период развала Советского Союза, была написана вторая часть — «Год великого перелома» [3] . Последняя — «Час шестый», давшая название всей трилогии, написана — с 1997 по 1998 год [4] . Вероятно, неслучайно произведения, описывающие смутные времена первой половины прошлого века, даже временем своего создания срифмовались с очередной русской смутой. В трилогии Белов попытался наиболее полно и законченно выразить свою главную тему — трагедию русского крестьянства. К ней стягиваются все основные нити его поисков, здесь он затрагивает самые болезненные вопросы.
Поставленная художественная задача потребовала от писателя несколько иного подхода, чем в рассказах или повестях. Например, «Привычное дело» [5] — это в большей степени личное проникновение в жизнь деревни, взгляд изнутри, и хотя автор отстраняется и выходит за пределы описываемого мира — например тем, что ведет рассказ от третьего лица, дистанция между ним и его героями минимальна. Естественно, что написание трилогии «Час шестый» потребовало изменения точки видения, точнее, совмещения нескольких. Легко заметить (хотя бы по главам, описывающим историю партийной верхушки), что Белов много работал с историческими материалами в процессе создания трилогии. Поэтому повествование имеет более широкое социально-нравственное измерение. Личный опыт и открыто заявленная попытка социального осмысления сталкиваются в пространстве романов, образуя новый, более масштабный, нежели в рассказах или повестях, рисунок.
В трилогии четко представлены персонажи, принадлежащие конкретным социальным группам, и несоответствие между личным и тем социальным, которое навязывает советская идеология, становится одним из инструментов для того, чтобы показать абсурдность политики коллективизации, а вместе с ней и природу идеологического высказывания, которое по форме стремится к нерушимости и безальтернативности, а по сути зависает в воздухе и оказывается совершенно пустым.
Игнаха Сопронов — сквозной персонаж трилогии, крестьянин-бедняк, который в идеологической системе советской власти должен стать (и становится) одной из опор нового мира. Он носитель справедливости, обновления, живое воплощение народа, получившего свободу, землю и готового устраивать рай на земле. Белов сталкивает это идеологическое социальное наполнение с личными качествами и стратегией поведения героя: Игнаха — человек мелкий, подлый, ленивый, бедность которого обусловлена исключительно качествами характера. Писатель показывает, как абстрактный лозунг о справедливом перераспределении собственности оборачивается банальным грабежом, который совершают люди, изначально занимавшие маргинальное положение в крестьянском мире. Никакого восстановления справедливости для крестьянина эта революция не принесла, но лишь стала источником нового угнетения. Власть помещика сменилась безличной властью государства, которая установила в процессе коллективизации новую версию крепостного права, попутно истребив невписывающихся в свою систему.