Советская страна вполне могла бы безболезненно наследовать коллективистскую модель, исконно действующую в русской деревне, сохранить опыт общины, если бы коллективизация была в основе своей действием экономическим, а не идеологическим, то есть пыталась разрешить реальную проблему организации производства. Главный конфликт между крестьянином и государством, который вычитывается из текста Белова, лежит в принципиально различной природе их отношения к труду. Если крестьянин относится к нему с живой, практической точки зрения, то для государственной машины (выбравшей самый болезненный и бессмысленный путь развития сельского хозяйства) труд принимает отчужденную, безличную форму, и на первое место встает идеология. Здесь же и происходит надлом.
Крестьянство само по себе неспособно осознать и сохранить собственную традицию. Оно воспроизводит ее бессознательно, и случившийся кризис социальных отношений довольно легко ее разрушает. Потому что кончается человеческое усилие, державшее этот традиционный мир. Перед большевистской идеологией традиционное крестьянское мировоззрение оказывается бессильным. Однако сама идеология, разрушая это мировоззрение, одновременно обращается к интеллигентским и имперским клише уже отжившего мира: она придает старым традиционным мифам новую энергию. В большевизме воскрешается русское мессианство, переосмысливается толстовское преклонение перед грубым физическим трудом и по-новому раскрывается народническая идея. Если раньше она была мыслима только для интеллигента и, по справедливому замечанию Бердяева, лишь увеличивала разрыв между интеллигенцией и народом, то теперь она утверждается в самой народной среде, одновременно сливаясь с новой властью. Тот же Белов изначально усваивает народничество именно через свое включение в советскую культуру: она, раздвинув границы крестьянского мира и утверждая народность как фундамент нового строя, создает ситуацию, требующую от вчерашнего крестьянина сознательного самоопределения, которое раньше носило совершенно естественный характер.
Но в ходе кровавых перипетий российской истории то живое, что определяло содержание и форму народного духа, совершенно изничтожается. Теперь его нужно отыскивать, воскрешать, утверждать заново. Именно это Белов и пытался делать на протяжении своей жизни. Отсюда его отчаянная борьба за традицию и бесконечно подозрительное отношение ко всему новому.
Игнаха не случайно становится непосредственным проводником безжалостной политики нового века. Он выключен из традиционного хода крестьянской жизни, он элемент разлада, он не умеет ни пахать, ни сеять. Именно такие, как он, — люди, изъятые из традиции, — становятся точкой разлома, впускают зло в мир. Белов акцентирует на этом внимание: самым естественным образом даже незлобивый Носопырь замарывает себя доносительством. А все потому, что и он — на обочине деревенской жизни. Мысль, к которой обращает нас писатель, понятна: нарушение традиции — приводит к непоправимым последствиям. Так он утверждает ее ценность. Но если задуматься, почему же традиция легко нарушается, то можно заметить: ее носители молчаливо попускают это.
Крестьянский мир за редким исключением не воспротивился антицерковной политике новой власти. Белов показывает это в своем романе: несколько советских активистов выступают против молчаливого крестьянского большинства — оно осуждает, но не сопротивляется попытке спилить крест и сбросить колокол с деревенской церкви. Народ отвернулся от («никонианской») церкви, погрузился в языческую стихию, разбуженную большевизмом [6] . Только когда дело касается насущных хозяйственных вещей, например вступления в колхоз, крестьяне обнаруживают природное упрямство. Белов, вероятно, не согласился бы с подобной трактовкой, но текст его свидетельствует: в деле сохранения собственных традиций крестьяне удивительно беспомощны и отступают до последнего рубежа — собственного хозяйства. Только когда речь заходит о выживании семьи, они встают на путь сопротивления. Как тут не вспомнить: моя хата с краю.
Можно задать много острых вопросов (и их уже задавали): так ли уж была сильна православная вера на Руси, если ее тысячелетнее здание было сметено в течение нескольких революционных лет? И Белов-художник этот вопрос, без сомнения, ставит. Абсолютно естественно из текста следует и вопрос о коллективной ответственности народа за преступления сталинского режима. Ведь главной силой в раскулачивании становятся как раз Игнахи, которые из зависти пишут доносы на своих же соседей. Или Шиловские — неплохие, в сущности, парни, которые соглашаются взять на себя роль палачей. Да, их меньшинство, но социальные связи разрушены, разрушены сами формы общественного взаимодействия, строго говоря, общества больше нет, и в ситуации полного отсутствия иерархии оказывается, что горизонтальное со-общение тоже не работает. Эту пустоту начинают заполнять маргиналы, как люди, менее всего привязанные к старым формам и органически созвучные выступившему «ничто». Вековые традиции, лад крестьянской жизни — все оказывается погребено в огне революции. Однако если он вспыхнул так ярко, значит, было достаточно дров.