Вот и стихи Булатовского — в формальном плане едва ли не математически, аскетически расчислены — я уже говорил об «алгебраической» структуре «Ласточек»; можно упомянуть и цикл — книгу в книге — «Квадратики», сорок восьмистиший, из которых каждое нечетное начинается словом «смотри» (Булатовский вообще неравнодушен к императивам, и этот — частотнейший) и написано четырехстопным ямбом, а каждое четное — ямбом пятистопным. И в формальном же, фонетическом плане его стихи, как уже было сказано, представляются сбивчивым речевым захлебом, какими-то барочными фиоритурами. В смысловом ряду тяготеют к первоосновам, к чистым идеям — и в при этом проникнуты всеобъемлющей нежностью, чтобы не сказать — сентиментальностью. (На сотне страниц нью-йоркской книжки я насчитал порядка полутора сотен употребления уменьшительно-ласкательных суффиксов, в московской книге их частотность никак не меньшая.)
В книге «Читая темноту» есть десятичастное стихотворение с многозначительным названием «Не слова», можно сказать, приоткрывающее «поэтическую кухню» Игоря Булатовского. Вот часть 8:
кричащие криком
на безъязыком
языке безротом
кричащем криком
кричащим прости и
помилуй простые
вещи твои мы
внутри пустые
полные пустых
вещей своих
полных умного шарка
цепких лапок смешных
Крик никак не свойствен нашему автору, вообще повышение голоса и «бормотания» — вещи плохо сочетаемые, но здесь криком кричит безъязыкое-безротое, дословесное, хаос, пустота, «физический вакуум» (хотя, имея в виду общий модус поэзии Булатовского, пожалуй, уместнее сказать «метафизический вакуум», но я как-то больше доверяю физике). В самих же стихах, в их словесном веществе это кричащее до-словное «озвучивается» дословным (возня с морфемами заразительна) негромким разумным шарканьем цепких смешных лапок одного из тех мелких существ (одни только всякие-разные птицы-пичуги упомянуты несколько десятков раз), а то и одушевляемых предметиков (от каких-нибудь спичек до буковок и знаков препинания), названиями которых так насыщены обе книги.
Вот взять хотя бы «Дощечку» из «Читая темноту».
Сухая звонкая дощечка,
от счастья выгнутая вся,
ступенька низкого крылечка,
вся настораживающаяся:
наступит — не наступит; выше
и выше протягивающая свой изгиб
и ждущая, все тише, тише…
И говорящая: скрип-скрип.
Это не живопись, не графика, не «картинка»; простыми словами обозначен «внутренний мир» этой самой дощечки (понятно, дело не только и не столько в «дощечке»; здесь перед нами, грубо говоря, парафраз на тему «с любовью пасть к ее ногам», но именно что грубо говоря — уж больно тонко это сделано, и уж больно живая эта «дощечка»).
Кажется, все просто: ну подумаешь, три строчки классического четырехстопного ямба перебиваются строкой в десять слогов с одним-единственным ударением — а получается даже не словесное, а какое-то дыхательное письмо, какая-то «пневмопись». (О стиховом дыхании Булатовского пишут и Юрьев и Шубинский.)
Формат небольшой рецензии на две немаленькие, густо и сложно заполненные поэтические книги поневоле предполагает либо некоторую голословность, либо известную лоскутность, я предпочитаю последнее. И не могу не упомянуть цикл «Что говорил Святой Франциск» из книги «Ласточки наконец» — 12 монологов, о которых Шубинский пишет: «В каком-то смысле францисканский цикл и есть виртуозный перевод, вхождение в чужую кожу — не Франциска Ассизского, конечно, а другого (воображаемого) поэта». Вот, чтобы не быть голословным, почти навскидку: