Для начала вспомним о том, что и фотография, и фотографирующий — части реальности. Разделение этой последней на «фотографическую» и «нефотографическую» условно, если не сказать — насильственно. o:p/
А вообще стоит подумать, например, над тем, как фотография настраивает, оформляет и воспитывает внимание (она сама по себе — воспитание взгляда), что фотография дает чувство ценности снимаемого — останавливает и фокусирует на нем внимание и чувство. Что она, — расширяя пространство визуального опыта и притом позволяя, в отличие от, скажем, видеосьемки, рассматривать остановленное мгновение сколь угодно долго, — способна помочь человеку почувствовать, что разные области бытия, которые входят в его зрительный опыт, имеют к нему отношение. Что она — в числе средств, расширяющих пространство человечности, раздвигающих границы субъективности, — и что она, в конце концов, лишь средство, способное быть использованным и с иными целями, нежели агрессивные, приобретательские и потребительские (в том, что она — «орудие сознания, настроенного приобретательски», найдутся основания обвинить и шариковую ручку). Что она противостоит всепожирающему небытию. Соединяет нас с исчезнувшим. Предоставляет новые, неведомые дофотографическим эпохам способы работы с прошлым — которые не могут сводиться к подмене памяти о живой жизни памятью о ее изображениях.
Начатки будущей фотодицеи есть уже у самой Сонтаг. «Самым грандиозным результатом фотографической деятельности» она считает «ощущение, что мы можем держать в голове весь мир — как антологию изображений» (это ли не способ воспитания всемирной отзывчивости?). Сонтаг видит, что «фотографические изображения — не столько высказывания о мире, сколько его части...» — несколько противореча тому, что сама и утверждает (а утверждает она, напомним, что они — очень даже высказывания, интерпретации и конструкции. Впрочем, когда это высказывания, интерпретации и конструкции не были частью реальности?).
У Сонтаг вообще многое намечено и не развернуто: подступы и к гносеологии фотографии, и к ее этике (которая не обязательно должна быть выстроена в предложенном Сонтаг ключе с его марксистскими и психоаналитическими компонентами), и к самой ее антропологии. В конце концов, составившие книгу тексты — именно эссе, а в существе этого жанра — не столько систематичность, сколько парадоксальность и провокативность. Как и положено в эссеистике, Сонтаг дает много заготовок, затравок, отправных точек для выстраивания будущей теории фотографической работы с реальностью. И в этом смысле хочется даже признать удачей то, что ее издали у нас только теперь: мы не захвачены контекстом, в котором она когда-то читалась, избавлены от соблазнов актуальности и неминуемо связанных с нею заострений и преувеличений. Мы имеем шанс не подпасть под влияние сказанного и вести с ним диалог на равных.
Одна только беда. Надо же было умудриться выпустить книгу о фотографии без единой фотографии. Возможно, иллюстраций нет и в англоязычном издании. Но даже если это так, русскому читателю — в голове у которого не обязательно есть представления обо всех упомянутых в книге снимках, значимых для западной культурной истории и для развертывания авторской мысли, — было бы важно хоть что-то из этого увидеть.
o:p/
Дневники Сонтаг вышли по-русски позже ее знаменитой книги о фотографии, появившейся в русском переводе еще в конце декабря 2012 года. Тем интереснее прочитать это введение в смысловой мир автора «обратным» зрением — уже зная, что вышло из четырнадцатилетней девочки, перу которой принадлежат первые из вошедших в дневники записей; сравнить «текст для себя» и «текст для других», внутренний и внешний. Что можно найти в них общего? Чем может помочь первый в понимании второго? o:p/
Сын Сонтаг Дэвид Рифф, посмертно издавший бумаги матери, включил в книгу страницы из ее дневников и записных книжек с 1947 по 1963 год — с 14 до 30 лет (вообще она вела дневник с двенадцати лет). Чем бы ни был обусловлен именно такой выбор, мы получаем возможность проследить, как менялась внутренняя речь автора в эти годы, что на каждом из этапов становления виделось ей достойным фиксации и письменного проговаривания. o:p/
В начале книги мы видим четырнадцатилетнего человека (язык не поворачивается сказать — «ребенка» или «подростка»), формулирующего свои основные ценности и принципы, жадно набирающего материал для самовыстраивания, составляющего списки книг, которые непременно надо прочитать. Человека, который, несмотря на зрелый сложный ум, все еще накануне самого себя: «Все мое естество кажется мне сжатой пружиной, оно исполнено ожидания». На последних страницах… пожалуй, человека вне возраста. Свободного, наконец, от возраста как от одной из форм ограничений и условностей. o:p/