Она, кажется, уже родилась взрослой — как Афина из головы Зевса, сразу в полном боевом облачении. И основной пафос ее личности на протяжении всех уместившихся в книгу лет оставался, кажется, неизменным: это — пафос свободы, независимости от условностей и инерций, вообще от всего недостаточно прожитого и прорефлексированного. А отсюда — предельная, насколько возможно, честность с собой. o:p/
«Я не позволю интеллекту, — размашисто и решительно пишет шестнадцатилетняя Сьюзен, — господствовать над собой и не намерена преклоняться перед знаниями или людьми, которые знаниями обладают!» o:p/
Ключевые слова здесь, на самом деле — «не позволю господствовать над собой» и «не намерена преклоняться». o:p/
Средством достижения свободы — ценности, по сути, этической — в самом начале признавался исключительно интеллект. Впрочем, позиции его были не так уж тверды даже в расцвете его господства во внутреннем мире автора: «Проблема состоит в том, — выписывала Сьюзен из „Контрапункта” Хаксли еще в ту пору, когда разум, казалось, был для нее всем, — чтобы преобразовать отчужденность интеллектуального скепсиса в полноту гармоничной жизни». Вскоре — ненадолго, хотя и со страстной категоричностью, интеллект вытеснила в этой роли новооткрытая для себя юным автором, прежде всего гомосексуальная (значит, табуированная), чувственность. Пережитый в 16 лет сексуальный опыт стал для Сонтаг инициацией в свободу — инструментом освобождения. Но опять же — не более чем инструментом. Благодаря этому опыту она, по собственному чувству, родилась заново — стала такой, какой была потом всю жизнь. Но этот опыт, в сущности, оказался нужным лишь затем, чтобы окончательно утвердиться в понимании недостаточности одного только интеллекта: «Никогда до сих пор мне не приходило в голову, — изумлялась юная Сонтаг,— что можно просто жить своим телом, не предаваясь омерзительным дихотомиям !». o:p/
Очень недолго ей казалось, что «любить свое тело и использовать его как следует — вот самое главное». Главным было другое — и она догадывалась об этом уже тогда, в шестнадцать: «Бисексуальность как выражение полноты личности…». И здесь ключевое — совсем не то слово, что стоит первым, но «полнота личности», та самая «полнота гармоничной жизни». o:p/
На смену острым очарованиям интеллектуальным и чувственным началами вскоре пришло, чтобы так с нею и остаться, понимание того, что оба они — в некотором смысле явления одного порядка [9] . И то и другое способно стать (захватывающей человека) страстью, экстазом. («Интеллектуальный экстаз, — замечает она, — доступен мне с раннего детства. Но ведь это лишь экстаз».) И то и другое может — и должно — быть обращено в средство освобождения. «Я знаю, что смогу, потому что я вырвалась на свободу». o:p/
Дневник Сонтаг — книга трудная, прежде всего для самого автора. «Всю жизнь, с юности до старости, — пишет в предисловии Рифф, — она, похоже, вела одну и ту же битву — с внешним миром и с собой». То была битва за предельную честность и отчетливость видения всего переживаемого. Дневник для нее был средством «самосозидания», того, чтобы «очертить свои пределы». С юных лет до зрелости записи пронизывает пристальность рефлексии — «испытание каждой мысли, и слова, и поступка…» — и готовность сказать «нет» всему внешнему, что претендует подчинить человека себе. Даже если это любовь — страстная любовная зависимость от человека, сказать «нет» которой — и которому — мучительно трудно. В этом, разумеется, есть нечто утопическое. Но люди с темпераментом Сонтаг смиренными реалистами не бывают. o:p/
Три — синонимичные друг другу, сливающиеся друг с другом — принципа персональной утопии Сонтаг: свобода — полнота чувств — максимум осознания. Достижение и сохранение — одновременно — свободы и полноты внутреннего контроля и порядка [10] . Выбор этих принципов ни в коей мере не умозрителен — о движущих ею ценностях Сонтаг пишет как о «вещах, которые всецело захватывают» ее: и это — обратим внимание на порядок слов — «нравственность, творение, хаос, познание, чувственность». «Чувственность» к 26 годам сместилась на последнее место; не на много опередило ее и само «познание», уступив даже «хаосу». А на первом месте — и так ли это случайно? — «нравственность». o:p/
Сонтаг, как на первый взгляд ни удивительно, — не интеллектуал (с его убежденностью в самоценности и всесилии интеллекта — этим она переболела в отрочестве). Она — этик и никогда не перестает чувствовать границы интеллекта, исследовать, растягивать их (в том числе — и бунтовать против них; но это опять же потому, что они есть и чувствуются). «То, что существуют тайны (а не только степени неопределенности): вот чего не понимает пуританский дух», — пишет она в двадцать восемь. Она — человек с парадоксальным, напряженным, явно небесконфликтным единством религиозного темперамента (страстной воли к Безусловному) и теми атеистическими сознательными установками, которыми снабдила ее современная ей культура. Для полноценности и подлинности существования ей было необходимо Безусловное — и на эту роль в разные периоды жизни пробовались разные претенденты: «Так же как некогда я была до ужаса, до исступления религиозной и подумывала о переходе в католичество, — записывает пятнадцатилетняя Сьюзен, — так теперь я обнаруживаю в себе лесбийские наклонности...». Наклонности-то останутся и будут приняты, но экзамена на способность считаться Безусловным, пожалуй, не выдержат. o:p/