Я его и так и эдак. А он ушлый оказался. Самая гадская категория. Смирненький такой. Худенький. Лет как мне. Две ходки за плечами. «Не убивал! — говорит. — Кто-то в избушку зашел и убил. А мне зачем его убивать? Вдвоем легче. К весне, может, и убил бы. Или он меня. А сейчас без напарника худо».
— И как? Разрешилось? — поинтересовался я у дяди Славика.
— Разреши-илось. Самым неожиданным образом. Труп башку свою с топором из нее торчащим от стола поднял и спрашивает: «Мужики, закурить есть?». И обратно «лицом в салат».
Что тут с его корешем сотворилось! Фиолетовым сделался. Да и участковый не лучше. А я разозлился. Можно ведь было нормально сидеть, чай пить, утра ждать. Можно было даже на охоту сбегать. Так нет: «Дай закурить!».
М-да, ерш твою медь. Соорудили мы с участковым носилки из лапника. Парня нашего, с топором в башке, кое-некое уложили. У нас ведь еще две пары лыж добавилось. Носилки в санки переделали. Зэка в эти санки запрягли. И пошли честной компанией. Долго шли, плохо. Под утро только до деревни доползли. Хорошо, что мы из города не приехали, а прилетели. И борт обратно не ушел. Летчик у родни гостил. Мы летчика разбудили. Участковый, тот в деревне остался. А я с зэка и раненым на вертолет — и домой. Добрались до больницы. А я везде с этим отказником брожу. Пристегнул его к себе. Мужика с топором в башке — в операционную. Мы с «корешем» сидим у кабинета врача. Смотрю — сам врач из операционной выходит. Быстро че-то так. А «кореш» мой носом клюнул. Устал, наверно. Я палец к губам. Хирург умный попался. Понял все. «Умер», — шепчет. Я показываю, чтобы он «корешу» ничего не говорил. А тот уже глазками хлоп-хлоп. Я ему: «Здоров ты, — говорю, — спать. Твой приятель уже в сознание после операции пришел. Показания дал, а ты…». Хирург кивает: «Все, — говорит, — рассказал, как ты ему топором в башку тюкнул». Он нос-то опять и повесил, лесной мой друг. Только уж теперь по другой причине.
«Пошли, — говорю, — устал я с тобой. Если все расскажешь, как было, так и быть, запишу чистосердечное признание».
И что получилось из его рассказа. Пошли они вдвоем на рывок. Добрались до этой избушки. Стали силы копить. То да се. Появилось время поговорить. И этот, у которого потом топор из башки вытащили, рассказал моему «корешу» про свою первую любовь. И так случилось, что мокрушник влюбился в эту девку из рассказа своего подельника. И такая злость его вдруг обуяла. «Понимаешь, мусор, — говорил он мне, — если бы у меня была такая баба, то я завязал бы. И не чалился бы средь снегов. Ему дорогой инструмент достался, для ювелирной работы штукенция, а он ею — орехи колоть. Она ведь… для меня создана была, а досталась ему, колодине». Спит «кореш» мой, и снится ему, что взламывает он сейф. Открывает, смотрит — дивчина эта. Он к ней руки тянет, а она в воздухе растворяется. Он мне так и сказал: «Женщина эта была сокровищем, которое нельзя украсть и которое, если ты раз об ем подумал, больше не даст тебе покоя». Слова «не мое» он не признавал. Вот и тюкнул дружка.
— Блондина, Кольку и Надьку закрыли сегодня, — с нажимом выговорил я еще через пять лет, впервые остро почувствовав: слушать криминальные истории — совсем не то же самое, что и участвовать в них.
Мой знакомый следователь, сидевший за первой партой в пустом классе, развел руками:
— На Моли этой Надькины волосы. Нашли ее в Колькиной джинсовке. А с Блондином у нее за несколько часов до смерти вообще была интимная близость. Урка наш чист как стекло. Похоже, он к Моли пальцем не прикоснулся. Инспектор Иванов его опознал. После откидки с личными вещами не очень. Как был в спортивках с олимпийкой, так и взяли его. Несет как от козла. Не мылся, наверно, недели две.
Я помолчал, подошел к доске, взял мел и начертил круг.
— Знаешь, я не уверен, однако…
— Однако?
— Тут бабка одна есть. Моя соседка по даче. Она как раз в то утро, как Моль нашли, брякнулась с инсультом.
— Померла?
— Нет.
— А, вспомнил. «Скорая» потом к ней поехала.
— Да-да. Так вот. Сейчас она в себя приходит. Речь к ней потихоньку возвращается. И знаешь, что она изрекла вчера вечером?
— Что?
— Моль.
— Да ну на хрен.
— Я тебе говорю.
— А они были до этого знакомы?
Мой следователь достал из кармана пиджака записную книжку и что-то в ней вывел.
— Точно не были, — подумав тем временем, ответил я.
— Абсолютно уверен?
— Да.
— Картошку окучивать пожалуйте, — пригласила Анна товарок утром двадцатого дня. — Перерастет — спину-то нарвете. Я уж стара тяпкой махать.
Но от работы Анна все-таки не отошла.
Она бродила по полю и собирала сорняки, огромные осотины, которые тяпками выворачивали Марья и Моль.