Анна светила фонариком:
— Скорее, скорее.
Из темноты на них летела машина, большая машина. Моль махнула рукой, и тут же раздавался визг тормозов. Фонарик погас.
— Подвезти, красавица?
— Да, подвезти, — хрипло выговорила Моль.
— Куда?
— В Воронье Поле.
— В Воронье Поле — это можно. Это нам как раз по пути. Полезай в машину.
Моль обернулась, угадала в темноте крестовый взмах легкой, почти птичьей руки и взлетела в салон…
Когда она отняла свое мертвое лицо от липкой грязи, кто-то утер ее и погладил по голове.
Открыв незрячие глаза, она увидела саму себя, такой, какую видела во сне и так хотела увидеть в жизни.
— Привет, сестренка, — улыбнулась ей девушка в белом платье. — Вставай, некогда разлеживаться. Работы — непочатый край. Я на секунду, повидаться и сказать, что горжусь тобой.
Последующая сцена сестринских объятий, поцелуев и слез была бы чересчур трогательна, чересчур сентиментальна даже для людей. А что говорить об ангелах? Но все разом оборвалось, когда поблизости раздался явственный, полный отчаяния крик:
— А-а-у-у-у…
Телефонный звонок разбудил меня утром.
Звонила сиделка.
— Что?
— ВСЕ.
— КАК!?
— Только что. Приходи.
Через полчаса я уже бежал по больнице.
— Говорят, всю ночь стонала, — рассказывала сиделка, пока я собирал личные вещи Анны в огромный черный пакет.
Анна лежала, с головою накрытая белой простыней.
— Не говорила ничего? — почему-то спросил я.
— Одно слово. В самом конце. Странно так… Приснилось ей, наверно, что-то.
— Какое слово?
— КАМАЗ.
Я заорал, выхватил из кармана телефон и бросился в коридор.
— Молодец какой! Переживает! Племяннице торопится сообщить! — неслось у меня за спиной по палате.
Я действительно переживал и торопился сообщить, но только не о смерти Анны, которая и была здесь единственным молодцом. И не ее племяннице.
— Слава, КАМАЗ! Ты понял?.. Ты понял, Слава? КАМАЗ… КАМА-А-АЗ!!!
— …мать, мать, МАААТЬ…
А потом нахлынуло.
Я сидел, словно пораженный ударом палицы в самое темя, и ждал ритуальщиков.
— Не грусти!
Я повернул голову вправо.
На меня смотрела темная седая женщина, лежавшая под капельницей.
— Не грусти, — повторила она.
И поведала мне все то, что рассказала ей Анна в горячечном бреду и чего никому живому не дано было видеть в Аннином доме. Про Моль, и Марью, и страшного толстячка с мертвыми глазами, и прибранный огород, который остался ждать тех, кто придет и будет собирать урожай. Оставалось только верить или не верить этой истории. И я поверил. Потому что нельзя было не поверить ей…
Через час пришли ритуальщики. Взялись за простыню, гикнули, рванули… Что-то потекло на пол. Тело переложили на носилки. Только это была уже не Анна. Это было то, про что сама она говорила с усмешкой: «Как сдохнет старая кляча, заройте в землю».
Беременная медсестра попросила меня открыть форточку.
Мой знакомый следователь с запыленными и бесконечно усталыми глазами сидел напротив меня в деревенском доме, курил сигарету за сигаретой и рассказывал, рассказывал, рассказывал изнанку жизни:
— Конечно, Иванов сразу его вспомнил. Но, самое главное, его вспомнил и описал урка из красных жигулей. Память у зонаря, особенно такого, который даже для своих ниже уровня плинтуса, фотографична. Секунда на встречке. Единственная встречная машина за полчаса! Еще и поэтому запомнил, бродяга! И рассказал! Да еще и добавил: «Экс-пи-ди-тор, мля. Скажешь потом, куда его отправят. Я на зону шепну. Девку… жалко. Хоть кто-то на меня как на человека посмотрел. А я ее на убой…». Впрочем, это уже лирика. Что сошлось: продуктовая фура на основе КамАЗа. Зеленого цвета. Дальше — дело техники. Нашли мы водителя этой фуры. Такой… Обаятельный толстячок, сыплющий анекдотами и веселыми историями из жизни. Только вот экспертиза показала, что в машине этого толстячка побывала Моль. Да он особо и не отпирался. Что была в машине. Бессмысленно потому что, не дурак. А уж когда мы глубже копнули… Он сам с пятьдесят третьего. Был судим за изнасилование. И знаешь когда?
— Когда?
— В шестьдесят восьмом.
— Господи! Так ведь ему…
— Пятнадцать лет. Групповое. Во всех формах. И несовершеннолетней девушки. У друга была подруга. В нее и влюбился маленький, толстый и очень жестокий мальчик. Ревновал. Мучился. Злился. И отомстил. Грязная история в подвале многоэтажного дома. И потом — сорок лет тишины. Классика жанра: вышел, «образумился», устроился на хорошую работу, дальнобойщиком. Прекрасный послужной список. И систематическое напускание своего подростка на тех двуногих, что просительно стоят на трассе. Понимаешь, о чем я?