— Как насчет мокко-эспрессо? — спросила женщина.
— Нормально, — ответил я, рассматривая в гостиной книги. Желтого Лескова, синего Тургенева, темно-бордового Бунина, рыжего Марка Твена, белоснежного Гарина-Михайловского и неожиданно черного, катастрофически черного себя. Восьмитомник, женщина не лгала. Начала понемногу побаливать голова.
Я взял первый том и раскрыл его. (— «С сахаром?» — крикнули их кухни. — «С сахаром, — автоматически отозвался я и добавил: — И цитрамон, пожалуйста».) Головную боль терпеть не надо, учила меня мама, есть возможность — сразу прими лекарство.
«Бога боюсь. Не после смерти, которого нет. А сейчас. Где ни посмотрю, обратно, Бог в меня смотрит. Я хотел, чтоб он далеко был, как в детстве, а он везде вокруг меня. Как курица смотрит, что делать буду, и молчит. Страшно, что смотрит и что он такой один. Если бы семь богов за мной смотрели, может быть, они бы ссорились. А один не сердится никогда. Даже со мной.
Бог был всегда, а когда он появился, я решил, что буду любить его. Но любить не стал, потому что сразу испугался, что он везде. Мне говорят: ты придумал Бога везде или книжки читал. А сами, как хитрые, думают, что я дурак и выдумал, чтобы им сказать. А как я выдумаю, когда беру телефон позвонить, а там Бог и слышит меня. Я хочу воды, а в чашке — Бог. А что я ему скажу? Он не говорит, что хочет от меня, и откуда я знаю. Я скажу, а он возьмет и не захочет, или захочет, чтоб я другое сказал, а я не знаю. <…>.
Но люди глупые, потому что не знают, что Бог знает, потому что не боятся не знать. Я боюсь не знать, что Бог знает обо мне. Думаю: сейчас узнаю, — сажусь думать и придумываю, что Бог думает обо мне, что я книга, чтобы читать. А потом чихаю и чувствую свой нос, и мне становится смешно оттого, что я думал, что я книга, а потом чихнул. А потом думаю, Бог сделал так, чтоб я чихнул и перестал думать, что я книга. И мне становится страшно, не потому что я книгой был, а потому что я чихнул.
Люди говорят: кто книга, тот дурак. А я отвечаю: <…>»
Шрифт, буквы, слова, фразы, интонация — все было чужим. Я этого не писал. Хотя для меня всегда имя на обложке значило многое, чуть ли не все, в данной ситуации, получается, оно не значило ровным счетом ничего. Если по дороге сюда у меня еще оставалась надежда на то, что кто-то, не ставя меня в известность, издал мои сочинения, пусть не в восьми томах, пусть женщина ошиблась, до восьми мне, конечно, далеко, но, допустим, в четырех, четыре тома, если страниц по триста крупным шрифтом, учитывая и заметки в газетах и переписку, вполне могло набежать, — то теперь и этой надежды не стало.
— Как насчет бутербродов с колбасой? — крикнули из кухни.
Я промолчал, а вот желудок сразу же отозвался сопением, бурчанием и чуть ли не стонами.
— Ну да, ну да, — сказал я ему. — Бутерброды с колбаской. А еще с сыром, маслом, бужениной, икрой минтая, абрикосовым вареньем и пенопластом. Знаю я эти безымянные бутерброды с колбасой. Если она способна привести меня сюда и показать мой несуществующий восьмитомник, то она способна на что угодно, и на это тоже.
Я вспомнил, что у меня была еще и радиопьеса, написанная давным-давно, и это меня немного успокоило: если я сумел забыть о радиопьесе, которую когда-то считал вершиной своего невеликого творчества, то еще не все потеряно, значит, я мог забыть о чем угодно, и самом важном в том числе, следовательно, возрастали шансы на то, что мой восьмитомный бред, если, конечно, он был именно моим, а не чьим-то, то есть чужим, окажется не абсолютным, стопроцентным, а частичным, семидесяти — или, допустим, восьмидесятипроцентным. Так, во всяком случае, мне казалось. Или казалось, что казалось. Женщины запросто могут ошибаться, что-нибудь перепутать, не с того края начать и в итоге прийти к самым безумным, не укладывающимся ни в чью голову выводам; вообще, никто не застрахован от ошибок.
— Вы ни о чем не хотите меня спросить? — крикнули по-прежнему из кухни, да так громко, что я от неожиданности выронил книгу. Первый том. И тут же полез в шкаф за вторым. Скорее просто так, чтобы занять пустые руки, потому что один том из них выпал, чем с целью найти там что-либо, например старую радиопьесу.
Чтобы не обмишуриться, как в прошлый, в этот раз следовало действовать не наугад, а изобрести систему. Возможно, если я стану раскрывать свои книги не просто так, как бог на душу положит, а руководствуясь определенным принципом, мне повезет и я найду в них свои тексты или хотя бы тексты, напоминающие то, что написано мной. Вырвавшаяся на оперативный простор мысль тут же подсказала: сложи день и месяц своего рождения, умножь на два, это и будет номером страницы. Кому-кому, а мне в таких случаях калькулятор не требуется, и я открыл второй том на двадцать четвертой. Там было написано: