Но биостимуляторы в совокупности с психотропными средствами делали свое черное дело. Я ощущал, как ментальные щупальца внедряются мне в подкорку с каждым днем, и с каждой ночью — упорно, неутомимо и неумолимо. Они приходили ко мне ночью, вторгались в мои сны, путали воспоминания и мысли. Они подчиняли меня себе. Я полагал, что, пройдя «Вознесение», способен бороться с этим, сохранять свое сознание и сопротивляться гипнозу. Но я ошибался. Воля человека не безгранична. Ее всегда можно сломить — вопрос лишь в том, насколько сильные средства для этого требуются.
Томсон, Тауни и другие инструктора с удовлетворением глядели, как напичканные метамфетаминами и энергетиками рекруты, высушенные, жилистые, с дико выпученными глазами, превосходят физические нормативы день за днем, порой разрывая мышцы от нагрузок, многократно превышающих те, что даны им от природы. Крики становились все стройнее, жалоб становилось все меньше, а взгляды делались все безумнее и свирепее.
Часы, отведенные для занятий по стрельбе, технико-инженерной, информационной, тактической и другой специальной подготовки были для рекрутов вершиной блаженства. В такие дни дозу «Валькирии» уменьшали. Исступленно повторяя вслух и заучивая наизусть строки уставов и технических инструкций, будто слова молитвы, или ковыряясь в оружии и технике, мы были счастливы, что наши истерзанные тела отдыхают. Но расслабиться на этих занятиях не получалось — тех, кто не преуспевал, наказывали дополнительными физическими нагрузками.
Отстающих никто не жалел. Их ломали. На моих глазах некоторые выбыли из строя, получив серьезные травмы во время тренировок. Кое-кто позднее вернулся в строй, кое-кто — нет. Я часто задумывался, куда они деваются, не перевели ли их в другую часть, или, может быть, вовсе расторгли с ними контракт? Задумывался об этом не я один.
Где-то день на тридцатый, мужик из роты «В», прибывший в одно время со мной, на вид довольно крутой и поначалу сильно хорохорившийся, предпринял отчаянный шаг. Во время тренировки он специально рухнул с высокой лестницы на полигоне и сломал обе ноги, надеясь выбраться с Грей-Айленде за ненадобностью. Членовредительство вскрылось, когда бедняге просканировали мозг. Днем позже нервы не выдержали у еще одного из новичков, из роты «С». Он попытался повеситься в туалете на своем ремне, но другие рекруты вытащили его из петли.
Решив, видимо, что с подобной «эпидемией» необходимо что-то делать, руководство следующим же утром собрало на главном плацу все роты. Оба провинившихся стояли напротив строя, прикованные наручниками к столбу под флагом Легиона — тому самому, у которого мне и другим рекрутам доводилось отведывать кнута инструктора Тауни. Присмотревшись, я узнал парня, который пытался повеситься. Это Хэнк Уотерс, тот самый бывший морпех, с которым мы летели в одном самолете! Уотерса было сложно узнать — за прошедший месяц, или сколько там прошло, Хэнк скинул килограммов десять и выглядел совершенно сломленным. Впрочем, это наблюдение не слишком сильно меня взволновало — ранним утром действие повышенной дозы «Валькирии», которую мне выписал Браун, было еще настолько сильным, что проблесков сознания практически не случалось.
Зашагав перед строем, майор-инструктор Томсон заорал:
— Равняйсь! Смирно! Слушайте внимательно, мясо!
Следом за ним показался профессор Говард Браун. Осмотрев рекрутов своими ледяными синими глазами, он произнес:
— Сегодня вам уготован необычный урок. Урок правоведения. По законам республики Силенд, которую частные военные компании создали специально для выполнения своих целей, деяния, совершенные этими двумя объектами, считаются тяжкими преступлениями. И подлежат трибуналу по упрощенной процедуре. Трибунал уже состоялась: краткое следствие, краткое совещание трех судей, один из которых стоит перед вами — и приговор предстоит незамедлительно привести в исполнение. Сейчас вы это увидите.
По молчаливому сигналу Брауна Томсон махнул рукой Тауни. На глазах у всего батальона, выстроившегося в угрюмые черные шеренги, плачущему мужику с переломанными ногами, который продолжал клясться, что сканер сработал неправильно, всыпали пятьдесят ударов кнутом. Где-то до тридцатого раза он еще стонал и звал на помощь маму, затем — утих. Кажется, он умер, но точно я не мог быть уверен.
— Что до этого, — получив еще один молчаливый сигнал от Брауна, Томсон кивнул на Хэнка Уотерса. — Триста шестьдесят первый так хочет выбраться отсюда, что ему уже на все плевать. Он готов уехать с Грей-Айленда даже в цинковом гробу. Верно я говорю, Триста шестьдесят первый?