Применив навыки дыхательной гимнастики, я привел кровообращение в норму где-то минуты за три. За это время я убедил себя, что меня берут на «плохого и хорошего полицейского» в бандитской вариации. После того как «злой бандит» Хесус красочно продемонстрировал мне ужасные и вроде бы неминуемые перспективы пленения, должен явиться «благородный бандит», и предложить иной вариант. Какой бы ни была альтернатива, отчаявшийся пленник, конечно, должен выбрать ее, не задумываясь.
Что ж, если так, то меня еще рано списывать со счетов. Они чего-то от меня хотят, и, что бы это ни было, будут долго возиться со мной, намереваясь это получить. А значит, вероятность спасения резко повышается.
Полиция Сиднея не посмотрит сквозь пальцы на то, что произошло в «Либертадорес». В эти минуты вся мощь полиции должна работать на то, чтобы найти и обезвредить оставшихся на свободе членов «Справедливого джихада». А заодно, если получится, вызволить захваченного террористами офицера.
Конечно, найти меня в бескрайних подземных катакомбах сложнее, чем иголку в стоге сена. Но на дворе конец XXI века, и современные технологии делают реальным прежде невозможное.
«Никакого второго контракта», — отчеканилась в моем мозгу торжественная клятва в этот момент, пока я пялился на кровоточащую рану на своем члене. — «Если я выберусь отсюда целым, то проработаю в полиции не дольше, чем до конца гребаного контракта…».
Через какое-то время, успокоившись, я начал ворочаться в кандалах, надеясь обнаружить какую-то слабину, но тщетно. Инструменты живодера Хесуса все еще лежали на металлической столешнице в тусклом свете газового светильника в переполненном дохлыми насекомыми абажуре. Некоторые насекомые, кажется, и не были дохлыми — иные членистоногие продолжали ворочаться и трепыхаться, силясь выбраться из смертельной ловушки, куда угодили по неосторожности и недоразвитости своего мозга. Что-то определенно роднит их со мной.
К влажному вонючему воздуху невозможно привыкнуть. Такое впечатление, что помещение расположено прямо под очком тюремной параши, куда не первый уже десяток лет ежеминутно мочатся и срут зэки. Обывателям, живущим в обществе, где гигиена и санитария возведены в абсолют, которые круглосуточно окружены генераторами озона, ионизаторами и воздухоочистителями, практически невозможно представить себе, каково это — находиться в такой дыре.
Уверен, что эта субстанция, которую язык не поворачивается назвать «воздухом», просто кишит бактериями. Об эпидемиологической ситуации в катакомбах ходили мрачные легенды. Здесь встречались такие хвори, которые медицина победила века назад и благополучно забыла.
Ежегодно здесь вспыхивали очаги заболеваний, которые иногда уносят миллионы жизней. В таких случаях Анклав временно закрывал границы на карантин и передавал местным властям гуманитарную помощь в виде ограниченного количества лекарств и вакцин. Никому не выгодно, чтобы свирепствующие в трущобах моры достигали слишком больших масштабов — тогда эпидемии могут распространиться и на Гигаполис.
Наверное, во время одного из таких биологических бедствий и умерла любимая madre этого сумасшедшего. И, конечно же, он винит в этом Анклав. Власти виноваты, что женщине, не имеющей ни медицинской страховки, ни финансовых средств, отказали в медицинской помощи. Все эти беженцы считают, что на все имеют право, и никто не может им отказать…
Впрочем, наверное, я думал бы иначе, если бы это была моя мать. Если бы родной человек умер у меня на руках, и я знал, что есть те, кто способны вылечить ее, но они и пальцем для этого не пошевелили… вполне возможно, я мыслил бы так же, как он. И расчленял бы кого-нибудь в подвале, пыхтя папиросой. Тоже касается и в смерти его брата — наверное, такого же обколотого верзилы с разболтанной от наркоты психикой, как и он сам. Но это только если смотреть из-за забрала полицейского шлема.
Универсальной правды нет и не может быть. Справедливость — это выдумка. Слово-паразит, которым политики испокон веков жонглируют, соревнуясь в словесной эквилибристике перед жующим сено электоратом. Может быть, справедливость можно углядеть, глядя на мир с Олимпа. Но здесь, внизу, когда двое сталкиваются лбами, каждый со своей истиной, нет и не может быть никакой справедливости.
§ 14
В неведении меня продержали долго.
Когда засов снова заскрежетал, я невольно сжался, ожидая, что в дверной проем вновь пролезет жирная харя Хесуса — довольного, что никто больше не отвлечет его от любимого занятия. Но моя первоначальная догадка оказалась верна.
— Что с ним сделали?! — из приоткрывшегося проема донесся требовательный голос, преисполненный праведного негодования.