Затем несколько голосов обменивались репликами шепотом, так тихо, что разобрать значение слов и даже количество говоривших оказалось невозможно. Наконец он зашел.
Несмотря на свою молодость, он производил впечатление харизматичного лидера. Из тех, кто силой слова раздувает в человеческих сердцах пламя, или наворачивает на их глаза слезы. Понятно, почему его лекции были столь популярны.
Внешность запоминающаяся — благообразная и волевая в одночасье. Тщедушный, с тонкими чертами худого интеллигентного лица. Большие серые глаза смотрят необычайно открыто, но блестящий в них ум не позволяет принять открытость за наивность. Наиболее идут этим глазам выражения сострадания или осуждения.
Под обличающей лупой этих огромных глаз грешникам, должно быть, хочется заерзать на стуле и опустить взгляд, а то и вовсе заплакать от раскаяния. И еще, наверное, всем не терпится заслужить каким-нибудь поступком его одобрение, чтобы он посмотрел с теплотой, а может быть даже с гордостью.
— Мне очень жаль, что наше знакомство происходит при таких обстоятельствах, Димитрис, — молвил Захери виновато, тихо закрывая за собой дверь.
Голос его оказался даже колоритнее внешности — такой глубокий и проникновенный, что даже самые простые слова обретали новый смысл в его звучании. Примечательно, что этот голос был весьма слабым, и с хрипотцой, характерной для людей, переболевших коклюшем. Хрипота, должно быть, становилась бы совсем уродливой, если бы Захери кричал или хотя бы повышал тон, но вряд ли он когда-то это делал — никакой крик не мог быть красноречивее тихих речей.
Лидер террористической группировки оглядел меня с выражением искренней жалости. Затем его взгляд переместился на металлическую столешницу, на которой все еще был разложен пыточный инструментарий, и вспыхнул гневом. Вернувшись к двери, он постучал в нее кулаком и потребовал:
— Я хочу, чтобы вы убрали отсюда всю эту мерзость! Сейчас же!
Я внимательно наблюдал, как через вновь открывшийся проём в темницу шустро проникает напуганный сутулый паренёк, чтобы спешно и беспорядочно сбросить в холщовый мешок тщательно разложенные Хесусом орудия. Да уж, спектакль поставлен тщательно, хоть и по-любительски.
Захери, тем временем, подошел ко мне, и аккуратным, полным сострадания движением обмотал мои чресла какой-то набедренной повязкой, практически чистой, если не считать нескольких въевшихся пятен.
— Не беспокойся. Уверяю, что пока я жив, никто здесь больше не посмеет причинить тебе вреда, — прошептал он так ласково, будто перед ним находится перепуганный мальчик, заблудившийся в темноте, а не накачанный стокилограммовый мужик, которому только что чуть не отрезали хер.
Я не спешил отвечать, позволяя ему отыграть свою сцену до конца. Отступив на шаг назад, Захери замер, и его лоб прорезало несколько морщин. Интересно, что теперь? Предложит мне чаю? Погладит по головке?
— Я назвал тебя по имени, потому что перед нашей встречей позволил себе прочесть о тебе, — заговорил он наконец. — Вижу, ты думаешь, что и тебе известно, кто я. Ты ошибаешься, но в этом и нет твоей вины… Впрочем, давай по порядку. Меня зовут Амир.
Что он ожидал услышать? «Привет, а я Дима, давай дружить»? Я все-таки ответил на его приветствие кивком головы. Передо мной человек, от чьего решения зависит моя судьба, а значит, не помешает изобразить вежливость. Кроме того, все эти пламенные идеалисты любят поболтать, и может быть, его красноречия хватит настолько, сколько потребуется «ассенизаторам» на то, чтобы добраться сюда.
— Даже не представляю себе, что рассказали тебе обо мне и моих друзьях, — вздохнув, грустно проговорил Амир. — Я вижу в твоих глазах честность. И я не верю, что ты отправился бы выполнять такое задание, если бы они не сумели убедить тебя, что ты творишь благо. До чего же причудливые извороты подчас делает человеческая мораль! Насилие не может быть благом, никогда. Но люди раз за разом убеждают себя и других в обратном.
Страх быстро отступил, вместо него появилась злость. Но я сдержал себя. Пусть треплет языком и жонглирует моральными догмами. Мне смешно и противно слышать о неприятии насилия от изувера, с подачи которого лицо моего лучшего друга только что превратилось в кровавый фарш, перемешанный с осколками. Но я потерплю, и могу даже поддакнуть. Согревать меня будет наваждение о том, что бы произошло в этой комнате, если бы мои руки были свободны, а на полочке за спиной террориста продолжал бы лежать инвентарь Хесуса.