Нет. Они необходимы, чтобы держать оборону по всем фронтам от таких, как ты, Амир. От тех, кто пришел сюда со своей правдой, своей болью, своим прошлым и своими требованиями. Добропорядочные граждане яснее ясного говорят вам: «Нам нечего от вас не требуется. Просто убирайтесь. Садитесь на гребаные корабли, на которых вы сюда приплыли, и возвращайтесь в свои разрушенные страны. Воюйте за них, свергайте своих тиранов, стройте там дома, растите детей и сдохните». А я лишь исполняю их волю.
— Что бы ты ни пережил в своей стране, Амир, я не вижу никакой связи между этим и твоей террористической деятельностью против нашего государства. Мы не виноваты в том, что с тобой произошло.
— Какая еще террористическая деятельность? Я говорил и снова говорю — я не совершил ни одного преступления с тех пор, как ступил на этот континент. Все, чего хотят прибывшие сюда люди — это забыть об ужасах прошлого и начать жить нормальной человеческой жизнью. Они не рвались бы сюда силой, если бы границы Содружества были закрыты. Но въезд разрешен всем желающим. Иммиграция приветствуется, поощряется. Но когда ты оказываешься тут, то понимаешь, что угодил в ловушку. Система построена так, что 95 % материальных благ припадает на 2 % территории и достается 10 % людям. Все мое преступление состоит в том, что я открыто говорю об этом и требую реформ…
Все говорят об этом, Захери. И требуют реформ. Почему же именно тебя, по твоей версии, посчитали нужным «заткнуть»? Не потому ли, что ты с приятелями собрался применить более решительные аргументы, которым тебя научили в твоем медресе?
— Скажи мне…
Не знаю, что еще хотел спросить меня выпускник религиозной школы. Его прервал требовательный стук в дверь. Не Хесус ли вернулся, не стерпев долгой разлуки? Покосившись на дверной проем, оторванный от проповеди перс нехотя произнес:
— Извини, друг мой.
§ 16
За время его отсутствия меня успело посетить немало мыслей.
Прежде всего я подумал о мордовороте по имени Тайсон Блэк и о его команде из таинственной компании «Эклипс», которая должна была подстраховать мой отряд и перекрыть террористам пути отступления снизу.
Сказать, что Блэк сплоховал — ничего не сказать. «Справедливый джихад» оказался зубастее, чем его описывали. Но разве это могло стать слишком большим сюрпризом для форменного головореза, по сравнению с которым я, по версии его босса Гаррисона, едва ли не щенок? Не верю. Слишком хорошо знаю, что это за люди.
Объединенные миротворческие силы Содружества за время своего существования успели поучаствовать лишь в немногих «гуманитарных миссиях». Ареал действия частных военных корпораций был намного шире, и уж они-то точно не принесли мир ни в одно из тех мерзопакостных мест, где им доводилось побывать.
Я никогда не забуду лицо и слова генерала Чхона, впервые посетившего меня в интернате в 77-ом. Холодные глаза этого человека яснее ясного говорили: он в состоянии решить любую проблему, оставив на ее месте выжженный пепел. «Полковник» Гаррисон с его головорезом Блэком явно были из того же теста. И я не могу смекнуть, как эти машины смерти выпустили из своих когтей кучку террористов, пусть даже оказавшихся искуснее обычного бандитья.
Но теория Захери — это параноидальный бред. Я признаю, что наши власти не ограничены моральными императивами и в определенной ситуации готовы пойти на все. Но они — рациональны. Выстраивать сложную многоходовую комбинацию с разгромом отряда полиции и смертью офицера лишь для того, чтобы очернить какого-то никому не известного диссидента — это смешно. Есть множество способов избавиться от человека, который мешает властям. Поручили бы тому же Блэку прикончить Захери по-тихому — и дело с концом.
Может быть, какие-то детали от меня ускользают. В конце концов, я всего лишь полицейский средней руки, который привык выполнять свою нехитрую работу, а не распутывать политические интриги и заговоры.
И угораздило же меня впутаться в это дерьмо!
§ 17
До сих пор не знаю, почему поездка в Европу в августе 83-го так сильно на меня повлияла. Не люблю проводить анализ собственной психики. Вот как раз с тех самых пор и не люблю.
Я вернулся в Гигаполис, который я в порыве эмоций проклял перед своим отъездом, настолько же смирным, насколько непримиримым я уехал. Я окончательно смирился с утратой родителей, о которых я узнал лишь за несколько месяцев до этого, после почти семи лет отчаянных надежд, что они все еще живы. А вместе с тем, незаметно для себя, я обрезал пуповину, все это время незаметно связывающую меня с канувшим в небытие родным Генераторным. Детские иллюзии и фантазии развеялись. Началась взрослая жизнь.