Внизу было ещё хуже. Мне пришлось прилечь и ползти на голом брюхе по отсыревшему бетонному полу, чувствуя, как волосы на голове и спина то и дело трутся о потолок тоннеля. Браслеты с кусками цепей на моих руках и ногах гремели так, что эхо, должно быть, могло быть услышано за несколько миль. Кроме вони от ботинок моей проводницы, на подошвы которых налипли остатки мусора, у меня не было никаких ориентиров в пространстве. Глубокая рана на лбу, которым я в сердцах расшиб ударостойкий плексиглас, сильно кровоточила, и мне то и дело приходилось смахивать кровь, чтобы она не лилась в глаза.
Лейла вдруг замерла без предупреждения, и я уткнулся носом в ботинок. Будь у меня клаустрофобия, я бы, должно быть, давно умер бы со страху. Но и без клаустрофобии то была далеко не лучшая минута моей жизни. К счастью, у меня хватило ума не задавать вопросов и не шевелиться.
— Седьмой, прием.
Голос, искаженный мембраной противогаза, раздался где-то сверху. Должно быть, звук проникал в наш лаз через какую-то решетку. Оставалось лишь надеяться, что издаваемые нами звуки не слышны людям наверху так же хорошо, как мы слышим их — иначе меня выдаст одно лишь учащенное дыхание. Я опасался пошевелить даже мизинцем, так как любое движение могло вызвать звон стальных цепей.
— Нет, сэр. Не вижу их, — отрапортовал, тем временем, человек наверху. — Хотите, чтобы мы запустили на этот уровень «ассенизатора»?
Сердце в моей груди забилось еще быстрее. Мне было кое-что известно о машинах, которые прозвали «ассенизаторами». Эти штуки могут очень быстро прошерстить огромные площади темных подземных лабиринтов, тщательно сканируя их на предмет любых источников тепла и движения. Спрятаться от них практически невозможно.
— Ясно, сэр. Понял. Уходим.
Еще довольно долгое время, даже после того, как шаги наемников перестали слышаться в нашей норе, моя провожатая не шевелилась. Доверившись ее инстинктам, я тоже терпеливо ждал, пытаясь приноровиться к спертому, бедному кислородом воздуху. Наконец наше движение возобновилось.
Не знаю, как много времени прошло, прежде чем впереди начал слышаться какой-то шум, который, однако, не спугнул Лейлу. Мои ноздри ощутили движение воздуха. Не сказать, чтобы свежего, но это было намного лучше, чем ничего. Вскоре в узкую щель над спиной ползущей впереди девушки начал проникать свет. Наконец, ведущие меня ботинки вынырнули наружу. Быстро поднявшись, Лейла отошла от прохода, открыв моим глазам долгожданный свет в конце тоннеля.
Глава 3
§ 21
С огромным трудом я сумел протиснуть сквозь узкий проём свои аршинные плечи, счесав себе очередной участок кожи на спине. Я давно перестал считать на своём теле раны, ушибы и царапины. Ничто из этого, даже изрезанные в клочья стопы, не было смертельным. Главное — остаться в живых.
Мы выбрались в просторный тоннель, где даже я легко смог выпрямиться в полный рост. Участок, где мы выползли, кое-как освещала очень тусклая оранжевая лампа на потолке. Правый конец тоннеля терялся во мгле. С левой стороны, в паре метров от нас, был крутой изгиб.
В темноте слева кто-то рыгнул. Присмотревшись, я заметил сидящего возле стенки чумазого бомжа в лохмотьях, который подслеповатыми глазами таращится на нас, без особого, впрочем, интереса. Я вдруг осознал, что совершенно голый, не говоря уже о том, что на моем теле осталось немало грязи и остатков мусора, в котором мне довелось искупаться. Вонь была невыносимой.
Я прикрылся руками, хотя в той ситуации, в которой мы были, можно было бы уже и не вспоминать о джентльменстве.
— Мы оторвались от них? — спросил я.
— Твои друзья ушли. Вы ведь никогда не задерживаетесь в подземке надолго.
Арабка говорила на правильном английском, но с красочным шелестящим акцентом, который придавал каждому ее слову какой-то особенной яркости и значимости. Запоминающийся голос.
— Это были не «мои друзья».
— Ах, нет? — иронично переспросила она.
Тут точеное лицо девушки омрачили воспоминания о пережитом, и оно приняло сердитое выражение:
— Тебе следовало идти за мной, когда я позвала! Из-за твоей глупости мы едва не расстались со своими жизнями!
Я присел около холодной стенки и, звеня цепями, как цирковой медведь или галерный раб, согнул ноги по-турецки. Один лишь вид моих кровоточащих ступней, нафаршированных мелкими осколками стекла и керамики, способен был бы лишить впечатлительного человека сна и аппетита.