— Значит, вы — не партия «Справедливый джихад». Кто же вы?
— Не пытайся примерять на нас заезженные клише из полицейских учебников. Они не подойдут.
— И все же что представляет собой ваша организация? Мне хотелось бы понимать, с кем я имею дело.
— Нет никакой «организации». Есть лишь группа единомышленников, которых собрал Амир. Это очень разные люди. У каждого свои жизненные принципы, своя мораль. Нас объединяет нечто большее, чем вероисповедание, национальность или политические взгляды.
— Что же вас объединяет?
Лейла задумалась, медля с ответом, как бы сомневаясь, в состоянии ли я буду его понять ее слова. Наконец она произнесла:
— Вера в то, что прекрасный мир, который был уничтожен самонадеянными глупцами, еще можно исцелить. Построить на руинах, оставшихся от страшных грехов прошлого, достойное и справедливое общество. Общество, где на первом месте будут общие интересы всех людей, и вера в Бога — в самом лучшем и возвышенном понимании этого слова.
Лейле, наверное, казалось, что ее речь прозвучала высоко и достойно. Но я услышал лишь набор пафосных фраз, за которыми могла скрываться какая угодно начинка.
— Нечто подобное уже не раз пытались строить, — скептически заметил я. — Чем вас не устраивает то общество, которое вот уже тридцать три года строится под флагом Содружества наций?
— Чем оно нас не устраивает?! — вспыхнула от возмущения Лейла. — Да, неспроста говорят, что «сытый голодному не товарищ». Ты совершенно не замечаешь разницы между этим местом и тем, где живешь ты?
Я вздохнул. Как и следовало ожидать, за речами о высоком скрывалась старая как мир черная зависть бедных к богатым.
— Неравенство существовало всегда. Каково ваше лекарство? Уравниловка? Все это давно испытано. СССР. Евразийский Союз. Благоденствие там так и не наступило.
— Это не значит, что всем стоит заткнуться и смириться. Ты не можешь не замечать, что ваше общество построено на двуличии и лжи. Ваши лидеры говорят о равенстве. Но тридцать три года спустя все еще существуют «зеленые» и «желтые» зоны, такие разные, что сложно поверить, что они находятся на одной планете! Они говорят о демократии. Но все эти тридцать три года вами единолично правит диктатор!
— Сэра Уоллеса поддерживает 90 % населения, — возразил я.
— Из тех, кто у вас имеет право голоса! — напомнила она. — Я вот, например, такого права не имею. Как и никто из моих родственников.
— В нелегальной миграции есть свои минусы.
Я умолчал, что попал в число тех 90 %, что проголосовали «За». Как ни крути, но изо всех современных политиков, лжец на лжеце, старина Патридж все же пользовался моим наибольшим доверием.
— Значит, диктатура тебя вполне устраивает?!
— Да нет никакой диктатуры. Есть выборный парламент, есть правительство. А сэр Уоллес, он ничем и не правит-то! Он сейчас крайне редко вмешивается в политику. Ему семьдесят восемь. В таком возрасте куда больше думаешь о своем здоровье.
— Мало кто отказался бы иметь такое здоровье в семьдесят восемь.
С этим трудно было поспорить. В последнее время телевизионщики все чаще стали показывать Патриджа в образе благообразного старца. Видимо, политтехнологи осознали, что чрезмерно моложавый и бодрый вид 78-летнего правителя может не найти отклика в душах простых граждан, особенно из числа его сверстников, на собственной шкуре успевших познать все тяготы старости.
Однако ясные глаза и свежий цвет лица сэра Уоллеса яснее ясного говорил — до немощи ему далеко. Все достижения современной медицины направлены на то, чтобы здоровье и, главное, ум Протектора, не ослабли.
— За ним ведь сохранили должность Протектора пожизненно, да? В 86-ом? Народ воспринял это очень спокойно. Мол: «уважили старика, сколько ему осталось-то?» Так вот, не хотела бы огорчать такого приверженца истинной демократии, как ты, но этот человек никогда не умрет.
— Все люди смертны, — возразил я.
— Да. Так было определено Богом. Но ваши ученые давно извратили человеческую природу. Сколько там сейчас тому миллиардеру, чей мозг пересадили в молодое тело?
Если мне не изменяла память, то «сэнсэй» Хирохито Нагано, один из богатейших людей планеты, родился в 1963-ем. В 2052-ом 89-летний японец стал первым человеком, чей мозг успешно был пересажен в молодое тело. Я немало читал о том, какие тяжелые последствия были у той исторической операции. В новом теле японец крайне редко появлялся на публике, чаще всего молча и в кресле-каталке. В прессе писали, что «сэнсэй» постоянно болеет и, по слухам, совершенно обезумел.