По застывшему лицу и тревожному дыханию Клаудии я необыкновенно ясно осознал, что она чувствует сейчас, какие мысли ее обуревают. В этот момент во мне шевельнулся порыв встать и уйти, не важно, куда. Но я почему-то остался.
Поднялся со своего стула у окна, подошел к ней. Движимый внезапным порывом, мягко положил руку ей на голову и прижал к своей груди. Секунду спустя, впервые на моей памяти, спокойно-умиротворенная Клаудия вдруг поникла и содрогнулась от всхлипываний. Казалось, она выпустила наружу то, что сдерживала много лет. Ее руки судорожно обхватили друг друга у меня за спиной.
— О Боже, Дима, я умоляю тебя, пожалуйста, прости меня! Клянусь, что не проходит и дня, чтобы я не молила душу твоей матери о прощении! Господи, я была так не права! Я просто… Просто ни о чем не думала… Я…
— Ну-ну. Перестань. Все хорошо, — произнес я, ласково погладив ее по волосам, и проговорил: — Я знаю, что тобой двигали чувства, не расчет. Верю тебе. Мы не всегда можем приказывать своему сердцу. Ты… любила моего отца. Это было неправильно, это было подло и несправедливо по отношению к моей матери. Но… это было то, что ты чувствовала. Я вряд ли поступил бы на твоем месте иначе. Я не сужу тебя. Не держу на тебя зла. И больше не говори об этом, пожалуйста. Оставим это в прошлом. Мы теперь другие люди. Давай будем думать о настоящем.
Клаудия некоторое время тихо рыдала, прижав лицо к моей груди, крепко обнимая меня сзади. Затем подняла ко мне свое взволнованное, слегка покрасневшее лицо. В ее глазах отражалось столько чувств, что их невозможно было перечислить. Там было и смятение. И раскаяние. И скорбь. И надежда. И мольба.
Ее нельзя было назвать в этот момент красивой — в том значении, в котором это слово произносят по отношению к длинноногим моделям с обложек мужских журналов. Но существует особенная красота, которую придает человеку его душа, чувства, мысли и эмоции. Эту красоту не запечатлеет фотоаппарат — разве что изобразит кисть гениального художника. Ее не видишь — скорее осязаешь.
Моими действиями в этот момент руководил не разум, а что-то другое. Положив ладони ей на щеки, я ласково поднял ее лицо к себе. Наши глаза встретились лишь на секунду, перед тем как я мягким движением поцеловал её в губы. Ощутил, как мое лицо оросила влага от ее слез. Ее уста практически не приоткрылись в ответ, словно она остолбенела от волнения, но из глубины ее легких вырвался судорожный вздох, и все тело всколыхнула дрожь. Моя грудь ощутила, как ее сердце бьется с бешеным ритмом, словно у марафонца на финишной прямой. Никогда еще в моей жизни женщина не реагировала так на мой поцелуй.
— Успокойся, — отстранившись на миг и заглянув в ее глаза, отражающие абсолютное смятение, прошептал я, нежно поправив ее волосы. — Все будет хорошо.
Судорожно вздохнув, она вновь подняла голову, несмелым движением потянувшись к новому поцелую. Ее руки по-прежнему были сжаты за моей спиной — казалось, она боялась разжать их, чтобы я не исчез, не растворился.
Все это было странно. Дико. Неправильно. Мы не произносили больше ни одного слова. Любое слово было бы в этой ситуации неуместным. Оно развеяло бы окутавший нас ореол безумия, заставило бы кого-то из нас одуматься, ощутить неуместность и кощунственность всей этой ситуации, попытаться взять верх над нерациональным порывом страсти.
Но когда голоса молчат, а говорит лишь язык тела, которому неведома никакая совесть, никакая мораль, никакие табу и запреты — то внешний мир перестает существовать. Мы теряем свои личности, память, прошлое. Мы превращаемся лишь в два разгоряченных тела, которые тянутся друг к другу в неодолимом порыве — древнем и естественном, как сама природа.
Это было не похоже на все то, что было у меня когда-либо раньше. Это было нечто большее, чем то, что в современном мире свободных нравов называют обыденным словом «секс». Каждое ее движение было преисполнено чувственности. От каждого моего поцелуя, каждого касания, она сладостно трепетала, будто в этот момент исполнялась ее сокровеннейшая мечта. Будто сегодня последний день ее жизни. Я чувствовал — это у нее впервые за много лет. Может быть, впервые за все эти годы.
Духота и жара перестали существовать для меня. Я вдыхал легкий, пьянящий аромат масел, которыми благоухала ее нежная кожа. Тихие вздохи и, время от времени, звон бамбуковых палочек у окна, убаюкивали и вводили в состояние, которое было сродни трансу.