Мой взгляд вперился прямо в глаза Абэ.
— Ты что, тоже в этом замешан, а? Заодно с теми ребятами, что великодушно решили подставить меня под пулю? Это вы так креативно боретесь с терроризмом? Типа хитроумный удар на упреждение, да? И небольшие оправданные потери во имя всеобщего блага?
Оба какое-то время молчали.
— Да, по вашим рожам я вполне могу поверить. Сволочную-то натуру Поля я знаю не понаслышке. А ты, как я погляжу, ему под стать. Так вот, ублюдки. Не думайте, что вы всесильны. Не думайте, что меня можно запугать. Мы живем не в каком-нибудь гребаном Китае, где жизнь человека ничего не стоит. Я прекрасно знаю, как работает система. Часики тикают. Очень скоро вы вынуждены будете предоставить мне адвоката, хоть об стенку расшибись. Кое-кто еще помнит о моей медальке 82-го. Так что моим арестом заинтересуется толпа журналистов. И они не станут закрывать уши, как кое-кто, когда я произношу реальные факты и фамилии. Наше государство состоит не только из «людей в черном». Оно состоит из миллионов избирателей, которые верят в правосудие и демократию. Мало кто из них отнесется с пониманием к циничному убийству полицейского и попытке подставить его ни в чем не повинного коллеги во имя противодействия мифическим террористам. Поднимется большая шумиха. И тогда ваши боссы могут вдруг вспомнить, что не отдавали вам никаких таких приказов. На бумаге ведь ничего не осталось, я прав?
— Сейчас вряд ли подходящее время для общения с ним, — повернувшись к Полю, произнес Абэ. — Он не в себе после травмы, или просто притворяется.
— Скорее второе. Но ты прав, — кивнул Торричелли, и посмотрел на меня с ядовитой иронией: — Я скажу врачу, чтобы он вколол тебе успокоительного, Войцеховский. И я очень надеюсь, что следующий наш разговор мы начнем более конструктивно. Чем скорее мы подберемся к делу — тем лучше для тебя…
Я провожал их полным бешенства и смятения взглядом. Так и не понял до конца, что стоит за их словами — реальное недоверие тупоголовых следаков, упершихся в одну из удобных версий, или циничный обман участников большого сговора. Ясно было одно — я в таком дерьме, о каком и не помышлял.
§ 32
Первый же допрос практически не оставил надежд на то, что я смогу выпутаться из этой истории с малыми потерями. Шансы на такой исход и без того были крошечными, а участие в расследовании Паоло Торричелли, ненавидящего меня всеми фибрами своей мелочной души, сводили их практически к нулю. А ведь на кону теперь стояла не только моя жизнь. В эти самые минуты где-то томилась в заточении Клаудия. Из намеков следователей я понял, что они арестовали и Миро — ни в чем не повинного Миро, едва-едва начавшего нормально жить, такого далекого от всей этой истории, что он сидит сейчас в камере для допросов и просто не может поверить в то, что слышит. Эти мысли приводили меня в ярость.
День я провел в палате в одиночестве, если не считать виртуального интеллекта, один раз зашедшей молчаливой медсестры и врача-травматолога, который быстро совершал необходимые процедуры, задавал несколько вопросов о самочувствии и уходил, игнорируя расспросы. За моей дверью дежурили как минимум два охранника. Но, когда я пытался достучаться до них, они не шли на контакт и вообще не произносили ни звука.
Следующий допрос состоялся тем же вечером, и не принес, как и ожидалось, ни капли облегчения. Абэ и Торричелли вряд ли восприняли всерьез мои утренние угрозы. Наоборот, за день они лишь зарядились энергией, укрепились в своей позиции, и продолжили давить на меня тем же катком, что и утром. Мои вопросы о Гаррисоне и Блэке и любые попытки отвести разговор хоть на йоту от моей персоны они упорно игнорировали. Зато мне продемонстрировали богатую коллекцию письменных, аудио— и видеофайлов, найденных на моем коммуникаторе, в моем облачном хранилище и на моих аккаунтах в социальных сетях. Я и представить себе не мог, как быстро и методично они сумеют перерыть все мое нижнее белье!
Каждое следующее из предъявленных следователями «доказательств» заставляло меня болезненно морщиться. Вырванные из контекста, половинчатые, но реальные факты и фразы соседствовали с откровенной «липой», которая, совершенно очевидно, была залита в мои личные файлы до проведения обыска. Все это в совокупности рисовало весьма красочный портрет классического социопата: молчаливый, замкнутый человек с кучей детских и подростковых травм, обид и комплексов; беспорядочен в личной жизни; склонен к нервным срывам; и, конечно же, очень критично настроен по отношению к властям.