Пока я лежал, конвульсивно подергивая ногами, и тщетно пытался вдохнуть, мне показалось, что я сейчас умру. Серое железобетонное перекрытие надо мной раздваивалось и вновь сходилось, время от времени сменяясь белой пеленой. Когда я наконец сумел вдохнуть, то тут же натужно закашлялся, харкнув кровью на пыльный пол.
— Ты жалкое ничтожество, номер триста двадцать четыре. — донесся до меня презрительный голос генерала, прохаживающегося вокруг. — Ты немощен и неповоротлив, и боишься боли, как плаксивая девчонка. На сегодня хватит позора. Думаю, твои тупоголовые предки вдоволь навертелись в гробу, понимая, что породили на свет бесполезного выродка.
В тот момент я почувствовал, что человеческое обличье — это тонкая пелена, наложенная несколькими тысячами лет истории на свирепого дикого зверя из отряда приматов. Эта личина, которой мы обязаны словом «sapiens» в самоназвании вида, подобна прозрачной вуали из нежного шелка. Стоит рвануть слишком сильно — и вуаль с треском рвется, открывая скрывающуюся за ней морду хищного животного, пышущую первозданной злобой.
— Генерал! — взревел я отменным армейским голосом, вскакивая на ноги и отирая кровь с поломанного носа.
Чхон с интересом оглянулся в тот самый момент, когда я понесся на него. Моя атака была слепой и яростной. Я наносил мощные удары слева и справа, не заботясь о травмированной руке, забыв обо всем, кроме одного — жгучего желания сделать этому человеку больно. Соперник не принял моей тактики: четкими, отлаженными и спокойными движениями он отбивал мои яростные выпады мясистыми кистями либо отклонялся от них едва заметным качанием туловища. Силуэт офицера перемещался каждый миг, не позволяя сфокусировать на себе взгляд. Дождавшись, пока я споткнусь, опершись на травмированную ногу, он воспользовался возможностью контратаковать, ткнув меня ребром ладони по шее.
Несильный вроде бы удар отдался жгучей болью, и я заревел, как раненый буйвол, но, преодолев боль, бросился в новый яростный набег. Это была слепая психическая атака — совсем не то, чему меня всю жизнь учили. И я за это поплатился. Меня остановил невероятно быстрый удар ногой в диафрагму, а мгновение спустя я уже видел мозолистый кулак, несущийся прямо в мой искривленный переломом нос. Я сам не заметил, как грузно рухнул на пол. Все тело адски саднило, и мышцы не желали слушаться призывов головного мозга, приказывающего немедленно встать и ринуться в новую атаку. Сцепив зубы в немом бессилии, я с ненавистью посмотрел на генерала, спокойно стоящего надо мной со сложенными у широкой груди руками.
— Не вставай, слабак, — велел генерал и захрипев, звонко плюнул мне на макушку. — Твой отец должен был проклясть тот день, когда зачал тебя из-за дырки в его гондоне.
Я сделал отчаянное движение, намереваясь встать — но Чхон из совершенно расслабленного на первый взгляд положения резко ударил меня ногой по нижней челюсти. По инерции перевернувшись на полу, я почувствовал, как вместе с кровью и слюной изо рта вылетели несколько зубов. Челюсть конвульсивно задрожала, а из груди сам собой вырвался полный страдания стон.
— Лежи, мясо, — приказал Чхон, заходя ко мне с другой стороны. — Тебе больно, правда? Ты чувствуешь, как ты слаб и ничтожен? Ни в спокойствии, ни в ярости ты оказался неспособен ударить меня хоть раз. Твои движения слишком медленны, слишком предсказуемы, слишком глупы. Ты — не легионер, триста двадцать четвертый. Ты — мясо. Ты станешь легионером не раньше, чем через три месяца, когда в твоем рту не останется собственных зубов — как у меня.
Генерал криво усмехнулся, сверкнув стройным рядом ровных белоснежных имплантатов. Затем повернулся к майору-инструктору Томсону, который наблюдал за расправой с радостью законченного садиста, и распорядился:
— Сделайте из этого мяса настоящего бойца, майор.
— Так точно, сэр! — осклабился тот, отдав честь, добавил: — С удовольствием.
— Вольно. — произнес наконец Чхон.