— Фамилия! — гаркнул сержант, вытирая рукавом пот со лба.
Я сотворил удивлённое лицо и спросил:
— Неужто запамятовали? Ведь и дня не прошло, как вы мне разные бумажки с моими инициалами выписывали.
Ответом мне было угрюмое молчание, и я решил больше не нарываться.
— Матросов Максим, 74-го года рождения.
— Не чех, что ли? А по-нашему понимаешь?
— Да как вам сказать, не очень, в общем-то. Сугубо на примитивном уровне, но для беседы лично с вами моих скудных познаний вполне хватит, — ответил я на безукоризненном чешском языке.
Полицейские переглянулись.
— Значит, так, Мотросов...
— Матросов, — перебил я его, делая упор на букву «а». Жуть как не любил, когда коверкали мою фамилию.
— Что именно ты слышал? — проигнорировал он моё замечание.
— Ничего хорошего. Для вас, по крайней мере. Если я всё правильно понял, вы только что упокоили какого-то бедолагу в соседней камере, и теперь находитесь в раздумьях, как легче всего выбраться из сложившегося дерьма. А я, типа, свидетель, косвенный, конечно, но вполне себе способный подпортить вам жизнь. Поправьте меня, если я что-нибудь пропустил.
Сержант с минуту буравил меня взглядом, а потом спокойно проговорил:
— В своей стране ты бы себе такого не позволил, верно, Матросов? Тебе бы там быстро мозги вправили. Но ты не волнуйся, и здесь может влететь не хило. Кто нам помешает сотворить с тобой то же самое? — Он кивнул в сторону соседней камеры.
— Ваше красноречие.
— Чего? — удивился он.
— Слишком долго вы со мной цацкаетесь. Значит, пытаетесь договориться. Переходите лучше к делу, а я приму решение, как мне со всем этим быть. Начните с того, что, собственно, произошло?
— Слышь ты... — начал было один из бойцов, угрожающе подавшись вперёд. Но сержант его остановил, преградив дорогу рукой.
— Мне самому известно не многое, — начал он неохотно, — но в общих чертах рассказать могу. Этот, — он повёл головой в сторону соседней камеры, — задержанный обвиняется в нападении на группу граждан с нанесением тяжких телесных повреждений. Теперь же список его преступлений вырос на оказание сопротивления при задержании, нападение на сотрудников правоохранительных органов и многое другое. Юридическую классификацию мы дадим чуть позже. И всё это он успел натворить в течение нескольких часов. Парень непонятный какой-то, смуглый, если понимаешь, что я имею в виду.
— Цыган? — я удивлённо поднял брови. Ни для кого не было секретом, что представителей этого меньшинства в Чехии не жаловали. И как раз по причине их абсолютной неприспособленности к социальным нормам общества. Их обычным занятием, за редким исключением, были продажа наркотиков, проституция, кражи и грабежи. Но чтобы вот так, без боязни и без всякой выгоды для себя или своего клана, напасть на сотрудников правоохранительных органов, да ещё и в следственном изоляторе? В это трудно было поверить.
— Да нет, араб или индус. Не наш, в общем, — развеял мои сомнения сержант. — Ну так что?
— Всё предельно понятно, — ответил я, хотя ясности у меня не прибавилось ни на йоту. — На вас напали, вы сопротивлялись, что было дальше — не знаю. Так устроит?
— Вполне... — начал было сержант, но ожившая вдруг рация на поясе разом прервала нашу беседу, привлекая всеобщее внимание тревожными посылами в голосе оператора.
— Всем постам! Всем постам! В районе Праги 1 нападение на полицейских, нужна срочная поддержка. Всем постам, всем...
Двери с грохотом захлопнулись перед самым моим носом, а по коридору раздался звук спешно удаляющихся шагов. И я снова остался один. Постояв ещё минуту, прислушиваясь к звукам снаружи, я подошёл к койке и растянулся на матрасе.
«Дурдом какой-то», — подумал я, прикрывая глаза. «Сколько же прошло времени с момента задержания?» Весь смысл моего торга с сержантом заключался именно в том, чтобы получить право на звонок домой. Тот факт, что моя семья и понятия не имела, где я нахожусь, изводил меня больше, чем само задержание.
«Ну ничего, свои невысказанные условия я ему предъявлю в более подходящее время», — подумал я и забылся в беспокойной дрёме.
Мой сон был вновь прерван грохотом в коридоре. Я открыл глаза и прислушался. Крики, стоны, рычание, проклятия, звуки борьбы — всё это создавали настоящую какофонию, ставшую частью этого странного места. Ан нет, было во всём этом хаосе нечто новое — женский голос, умоляющий отпустить её, утверждающий, что она ни в чём не повинна. Классика жанра!