Ждать пришлось недолго, лестница отозвалась гулким шумом шагов, донесся приглушенный шум разговора. И шаги, и голоса были в высшей степени начальственными. Вся компания вышла прямо на угол Рунге. Ноги сами подняли Ганса в стойку, руки вытянулись по швам. Давно, очень давно, да пожалуй, что никогда ему не приходилось видеть такого набора погон.
Прежде всего, конечно же, Великий и Ужасный Рихтгофен, лысый как полено, морщинистый как столетняя черепаха, не такой уж старый по годам, но кажущийся древним как бивень мамонта. Легендарный летчик Великой Мировой и сподвижник самого Шетцинга. Фактический создатель "Заводской комиссии", объединившей мозги и руки авиастроителей СССР и ГДР, автор едва ли не половины "Большой программы совместного развития", бессменный председатель "Совместного общества воздухоплавательных исследований" и прочая и прочая…
При нем еще пара чинов поменьше, так же внушающих уважение, два флотских, в том числе Цурмейстер, и пять русских офицеров. Рунге пока не очень хорошо разбирался в советской системе званий, но по его наблюдению, звания русских гостей начинались от генерал-майора.
Вся компания бодро двигалась в сторону столовой, что-то оживленно обсуждая на ходу. И вдруг остановилась прямо напротив Рунге.
- Кстати, вот и он, я упоминал ранее, - скрипуче заметил Рихтгофен. - Наш теоретик бомбометания.
- Ганс Ульрик Рунге, - ехидно вставил Цурмейстер. - Человек, не потопивший авианосец.
Уже вторично за этот день Рунге унижали намеком на "Арк Ройял", это было непереносимо.
- Слухи были сильно преувеличены, - с мрачным достоинством произнес он.
- Одну минуту… - сказал один из советских, со старомодной прической конца тридцатых "прямой пробор" и усами щеточкой. Он подошел ближе, внимательно и чуть близоруко всматриваясь в Рунге сквозь круглые очки в массивной оправе.
- Рунге, Рунге… Простите, не тот ли Ганс Рунге, что не потопил "Арк", но отправил на дно морское "Дорси"?
Его немецкий был хорош, но механически правилен, как у человека, хорошо изучившего правила по учебникам, но имевшего мало разговорной практики.
- О, "Дорсетшир", - против воли и, несмотря на пронизывающий взгляд Рихтгофена Рунге не удержался от невольной улыбки.
- Ваша работа, камрад? - уточнил еще раз русский.
- Посильно способствовал, - скромно ответил Рунге. - А вот авианосец - не сложилось. Впрочем, не по моей вине.
- Конечно, не потопили, - вполголоса отметил кто-то из отечественных флотских. - Еще бы болванками в него кидали. Надводные цели поражаются торпедами, это аксиома.
- Это неправильная аксиома, - голод, уязвленное самолюбие и природное упрямство закипели в Рунге, ведя по опасному пути диспута с большими звездами.
Сторонник торпед открыл, было, рот в очень язвительной гримасе, но его опередил второй русский, уже заметно в годах, с венчиком седоватого пуха на макушке, похожий на школьного учителя.
- Давайте пройдемся, обсудим, скажем, за обедом, - негромко и очень вежливо предложил он на прекрасном немецком. Камрад, вы не против, если мы на некоторое время похитим внимание и время вашего коллеги? - спросил он теперь у Рихтгофена.
Тот чуть усмехнулся.
- Не против. И более того, одобряю. Камрады, заверяю вас, что с этим человеком вы можете общаться достаточно свободно… В рамках разумной сдержанности, конечно же. Однако, как говорили мне в свое время советские коллеги, "голодный живот непригоден к учению". Для начала, так сказать, заправим баки.
…
Вечером Рунге сидел в своей маленькой квартирке, слегка очумело поглядывая то в окно, на закатный краешек солнца, то на раскрытый чемодан, соображая, как втиснуть в него все свои словари и учебники. И обязательно тщательно упакованную "машину вероятностей". После неожиданной встречи события развивались со скоростью хорошего авианалета. Несмотря на голод, обед прошел незаметно. Рунге что-то наспех глотал, оживленно споря с усатым в очках относительно тактики атак с пикирования по маневрирующей цели. Собеседника представили как товарища Кудрявцева, "человека, немного связанного с советскими авианосцами" и Рунге быстро понял, что связь эта происходила явно на командном мостике. Кудрявцев оказался приверженцем топ-мачтового бомбометания, осторожно пробовавшим на зуб идею массированных атак специальных морских пикировщиков. Рунге предполагал, что за неимением спецмашин, сойдут и стандартные, но тактика чисто морского "гвоздильщика" имеет свою ярко выраженную специфику. И на море не место моторам жидкостного охлаждения, которые постоянно пытаются всучить производственники! При этих словах русский невероятно оживился. Очень быстро от общей теории они перешли к тоннам и фунтам, затем к футам и килограммам на метр, добавили сравнительный анализ поражения бортовой проекции и надстроек… Рунге долго доказывал, что увлеченность советских товарищей топ-мачтовиками - не добродетель, а следствие отсутствия теории и достойной школы. Русский кривился, но не слишком противился. Время от времени возникали некоторые заминки, когда речь касалась некоторых специфических нюансов и секретов. Тогда Рунге бросал взгляд на Барона, Кудрявцев на седого спутника, и, получив по молчаливому кивку одобрения, с новыми силами бросались в волну конструктивного спора.
Рунге по минутам расписал процедуру утопления "Дорсетшира", русский ответил подробным рассказом о подобной же процедуре относительно норвежского эсминца и упомянул кое-какие специфические подробности "Испанского ультиматума". К англичанам у него, похоже, были собственные счеты. Рунге решил, что собеседник участвовал в том походе русской сборной эскадры лично, но догадки оставил при себе. Кто-то приходил, кто-то уходил, Рихтгофен терпеливо ожидал и внимательно слушал на пару с седым, представившимся товарищем Самойловым, "имеющим некоторое отношение к вопросам авиастроения". Ганс Ульрих был счастлив.
Через три часа промелькнувших как три минуты, в беседу вежливо, но властно вмешался Самойлов. Все это, разумеется, невероятно интересно, сказал он, но очевидно, что товарищам еще есть, о чем поговорить, так что за столом, за один день все полезные темы не раскрыть. Не найдется ли у товарища Рунге времени и возможности совершить небольшую поездку на восток, чтобы исчерпывающе обсудить тему пикирования, особенно на море?
Пока Ганс осмысливал сказанное, за него уже отвечал Рихтгофен. Совершенно случайно время у Рунге есть, сказал Барон, и он, как человек, имеющий некоторый (весьма скромный!) вес и значение (здесь все присутствующие не смогли сдержать улыбок) даже постарается, чтобы бюрократические проволочки не заняли слишком много времени.
Еще не успел закончиться короткий зимний день, а Ганс Ульрих имел полный набор проездных документов и разрешений на пересечение границ, официальный статус временного приглашенного инструктора с открытой датой возвращения и специальную книжечку довольствия уровня младшего дипломатического представителя. Ну, и еще три часа на сборы, так как поезд Берлин-Марксштадт-Данциг-Москва отправлялся ровно в полночь.
Вот тут то Рунге и вспомнилась странная ухмылка Барона, отправлявшего его в подлестничную ссылку. Вскользь брошенный Остерманом совет "Учиться, учиться и еще раз учиться, как завещал товарищ Ленин". Вспомнился набор документов, регулярно появлявшихся на столе, сейф, набитый не бланками строгой отчетности, а специальными и строго секретными справочниками (новейшими!). И еще многое другое.
Рунге сидел, глядя сквозь полусобранный чемодан и напряженно соображал, куда его вывезет резкий поворот судьбы… Впрочем, в одном он не сомневался ни капельки - что бы ни принесло ему будущее, это будет гораздо лучше, чем участь полуувечного отставного пикировщика.
Глава 5.
Сталин отложил в сторону последний лист, оперся на локти и сложил пальцы домиком. Мягкий свет знаменитой зеленой лампы освещал огромный гробоподобный стол, заставленный стопками рабочих бумаг. В углу стола примостилась батарея из пяти разноцветных телефонов без номерных дисков. Остальной кабинет прятался в ночной тени, тихо постукивали большие напольные часы, стрелки приблизились к двум часам ночи.