И отдельно стояло наемничество, формально закамуфлированное под найм охраны. Желающих сложить голову в боях с коммунистами за звонкие фунты нашлось в целом относительно немного, но эта мера позволила собрать очень неплохой состав летных частей, ветеранов и энтузиастов летного дела, объединенных в "Корпус добровольных помощников Его Величества", подкрепленный инструкторами из ВВС Метрополии. Впрочем, теперь уже "Ее Величества". С легкой руки Черчилля, по следам Фултона и особенно "Бирмингемской речи" "Корпус" со временем повсеместно стал именоваться "Арсеналом демократии". Формально он был частью личной охраны Ее Величества, нанятой на ее собственные средства, а общался с ней главным образом через министра ВВС.
Из почти вавилонского сборища пилотов разных стран, американец Клер Ли Ченнолт организовал сплоченную компанию бойцов, исполненных чувства собственной значимости, достоинства и корпоративного единства. Больше всего "Арсенал" был похож на ландскнехтов пятнадцатого-шестнадцатого веков - необычное, но эффективное сочетание наемной военной службы и духа истового служения Королевскому Величеству. Они брали за свою работу деньги, тщательно следя за порядком расчета, но отрабатывали кровью каждый фунт.
Утомительнейшая поездка подходила к концу. Фешенебельный лайнер, теперь переоборудованный под пассажирский транспорт, рассекал воды Атлантического океана, унося домой членов закупочной комиссии. В крошечной двухместной каюте Берлинг тяжко страдал от качки и предвкушения встречи с сэром Хью Даудингом, маршалом авиации Британии, а Мартин скучал. Непривычный к долгим морским путешествиям он не запасся ничем времяистребительным, кроме тощей стопки газет и старой книжки комиксов, невесть как завалявшейся в дальнем углу чемодана. Газеты он прочитал еще в первый день плавания, на второй прочитал еще раз, на этот раз от первой до последней буквы, включая выходные данные и некрологи. Комикс оказался еще хуже некрологов, очередной эпизод бесконечной и победоносной борьбы с "General Cossac Dmitry", тянущейся еще со времен "Санитарного заграждения" двадцатых. Мартин и раньше не был большим поклонником такого "карманного чтива", а после первого воздушного боя с "козаками" разлюбил совсем.
- Сейчас злой Ганс нас подстережет и пустит на дно торпедой. И это будет хорошо, хоть отмучаюсь… - вещал тем временем с нижней полки Берлинг. Индивидуалист и отличный воздушный боец, в целом он отличался отменным жизнелюбие, но временами впадал в мрачную мизантропию. Теперь же общее утомление, посредственные результаты тура и шторм придали его мыслям отчетливо фаталистическое направление. Второй день подряд, в перерывах между мучительными желудочными спазмами, Берлинг представлял, каким ужасным мучениям подвергнет его Даудинг. Собственно говоря, вины канадца и австралийца в том, что привезли мало денег, не было. И Мартин и Берлинг выкладывались по полной программе, в красках описывая ужасы континентальной войны и героизм пилотов. Не забывая упомянуть, как интересно не только летать на новых самолетах во славу правого дела, но и получать за это звонкую монету. Но Берлинг не без оснований полагал, что в глазах Даудинга это не послужит смягчающим обстоятельством. Сэр Хью находил очень правильным и точным услышанный как-то от Ченнолта завет Чингисхана: "Достоинство всякого дела в его завершении".
Сам Мартин также нервничал. Будущее было туманным и непонятным. С одной стороны, война в Европе агонизировала. Франция пала, как ранее Норвегия, Румыния и Польша, остатки французской армии и британский экспедиционный корпус удерживали лишь несколько портов, через которые эвакуировались последние дивизии и полки. Удерживали главным образом потому, что их уже не штурмовали - победа дорого обошлась войскам красной коалиции. Пауза в боях переросла в неформальное перемирие, которое никак не желало становиться официальным. Уже второй месяц политики и дипломаты говорили, кричали, предлагали, шумно требовали, грозили и вообще скандалили. Газеты то пестрили умиротворяющими заголовками в стиле "Пришел мир для нашего поколения", то взрывались гневными обличениями вражеского коварства. Но, в общем, было понятно, что война закончена, и красные могут праздновать победу. Оставалось лишь подождать, когда перемирие станет миром, взять расчет и воткнуть штык в землю, отправившись домой. Но мира все не было. Во время лечения Мартин пристрастился к чтению газет и достаточно отчетливо видел, как после некоторой паузы неопределенности, словно сговорившись, Британия и Германия начали буквально состязаться во взаимных оскорблениях и все более абсурдных требованиях. Слова Черчилля "Пусть Европа горит!" и Шетцинга "Империализм не пройдет!" тиражировались и повторялись вновь и вновь, бросаясь в глаза с каждого газетного заголовка. Советский Союз, судя по всему, по-прежнему склонялся к мирному завершению и пытался примирить германского орла с британским львом. Но безуспешно.
А еще империя собирала деньги, вербовала новых бойцов по всему миру и закупала оружие везде, где только можно было. Мартин прекрасно помнил поля сражений континентальной Европы, отчаянную эвакуацию и не верил, что Британия намерена решительным контрударом опрокинуть советскую коалицию и вернуть победу. Он не понимал, к чему теперь это откровенное бряцание оружием.
Впереди была неизвестность, которая снова поблескивала оружейным металлом и звенела стреляными гильзами.
- Пойду, прогуляюсь, - сообщил Мартин, спрыгивая вниз.
Мгновение покачался на носках, приноравливаясь к качке. Берлинг, бледный как мел, с лицом христианского мученика что-то бессвязно пробормотал и махнул рукой.
- Хорошо, принесу, - ответил Мартин. - На обратном пути.
В коридоре было шатко и малолюдно. Их каюта располагалась ниже ватерлинии, далеко от первого класса, лишь изредка матросы и еще какие-то морские люди попадались навстречу. Мартин совершенно не разбирался в форме и знаках различия моряков, поэтому всех скопом зачислил в "матросы". Путь наверх занял почти четверть часа, Микки уже достаточно хорошо ориентировался, чтобы не блуждать по кораблю часами, но не настолько, чтобы безошибочно и с первого раза попадать куда требуется.
На палубу он выбрался достаточно быстро, но отбил палец на ноге о какую-то зловредную железяку. В темноте уже светился светлячок чьей-то сигареты, мигал и попадал, чтобы снова возгореться неяркой звездочкой. Единственной на угрюмом фоне сплошь затянутого пеленой неба. Мартин встал с наветренной стороны, спасаясь от порывов ветра несущих брызги волн и дождя. Долго щелкал зажигалкой, но ветер подхватывал и срывал язычок пламени…
- Не получится.
- Что? - не понял Мартин.
- Я говорю, на таком ветру не получится, - терпеливо повторил незнакомец, громче, почти перекрикивая шум ветра. - Я уже пробовал. Позвольте, я помогу.
Он взял у Мартина сигарету и прикурил от своей.
- Благодарю, - сказал Мартин, принимая дар и стараясь рассмотреть коллегу курильщика в свете двух табачных угольков. Получалось плохо, спасаясь от ветра и воды, незнакомец надвинул шляпу и поднял высокий воротник плаща. Впрочем, в национальности сомневаться не приходилось, не узнать американский акцент было невозможно.
- Северный сосед? - неожиданно с добродушным юмором спросил попутчик. Он сделал два шага ближе, и теперь они могли говорить, почти не повышая голос. Летчик подождал, пока пронесется очередной порыв шквала, и ответил:
- Нет, я из Австралии. А почему вы решили, что я с севера?
- Акцент. Очень похож на канадский. Мама говорила мне, что канадцы едят много кленового сиропа, - говоривший доброжелательно усмехнулся, - и от этого голоса у них тягучие и сладкие. Простите, конечно, если обидел.
- Нет, не обидели.
Мартин невольно улыбнулся.
- Я не ем сироп. Вообще не люблю сладкое.
Теперь они стояли друг против друга, почти соприкасаясь полями шляп, но черты лица американца Мартин по-прежнему не мог рассмотреть. Только улыбку и добродушный блеск глаз.