Солодин встал, обошел стол и обнял ее, чувствуя, как быстро бьется ее сердце, быстро, как у маленькой птички. Зашептал в пахнущие приятной чистотой русые волосы, пушистые и легкие как пух.
- Малыш, я все понимаю, извини меня, я слишком собой увлекся, все время на работу. О тебе не думал, совсем стал свиньей. Но я все исправлю, честное слово, у меня тут одна штука придумалась, только немного подождать и поработать надо…
Она подняла голову, встретившись с ним взглядом, прижалась сама, крепко и сильно. Кончики ее волос щекотали ему нос, на виске билась едва заметная синеватая жилка, оттеняя матовую нежность кожи. Солодин почувствовал, что теряет голову и тонет в синеве ее глаз.
- Может быть, ждать не нужно, - тихо, очень тихо, прошептала она. - Все еще можно исправить…
Солодин замер. Нахлынувшее влечение ушло, как волна в отлив.
- Поясни.
Она прижалась еще теснее, он осторожно, но решительно разомкнул ее объятия, нежно, но вместе с тем отстраненно отодвинул ее от себя, как статую из хрупкого фарфора.
- Поясни, - повторил Солодин. - Но прежде подумай. Подумай над тем, что хочешь сказать.
Ему показалось, будто едва слышно скрипнули доски в гостевой. Словно кто-то осторожно подслушивал.
Она колебалась мгновение, не более. А затем выпалила, как в ледяную воду бросилась:
- Здесь нечего думать! Нечего! Тебе не нужно было ссориться с тем заезжим! Из штаба! Всего лишь не нужно было с ним ссориться. Но все еще можно справить. Феликс поговорил…
Против воли, чувствуя, как в душе закипает бешенство, Солодин залюбовался ей. Она была прекрасна даже сейчас, чуть растрепанная, раскрасневшаяся от гнева. Но любовь, симпатию и восхищение уже перекрывало тяжелое, поднимающееся как приливная волна бешенство.
- Дорогая, - процедил он сквозь зубы, - я ни с кем не ссорился, и тебе об этом говорил. Я попал под общую разнарядку. Из действующей армии убирали ставленников и выдвиженцев Павлова. Мой конфликт с Шановым ничего не добавил и не убавил. И ничего с этим сделать было нельзя. Ни-че-го. Сейчас я стараюсь исправить то, что случилось. И твой скандал мне в этом никак не поможет.
- У тебя плохо получается! - выпалила она. - Плохо. Медленно! Может быть, нужно послушать того, кто может помочь? Что-то изменить? От кого-то… отказаться?!…
Она замолчала, увидев, как замерзло его лицо, превратившись в маску.
- Отказаться… - эхом повторил Солодин. - отказаться.
Он быстро шагнул к гостевой. Ударом ноги распахнул настежь дверь, едва не выбив ее. Вера пискнула у него за спиной.
Феликс не подслушивал, он лежал на кровати, одетый. Солодин сгреб его за лацканы пиджака и рывком вздернул.
- Твоя идея? - коротко спросил полковник.
- Моя.
Следовало отдать Феликсу должное, он не впал в панику, что было бы естественно - тщедушный москвич был на голову выше Солодина, но в два раза уже в плечах.
- И от кого же мне следует отказаться? - спросил Солодин, крепче сжимая хватку правой, подтягивая родственника почти вплотную. Левая рука плотно легла на горло гостю, чуть сжав.
- Сам знаешь.
Феликс отворачивался, щурился, но до последнего старался не отводить взгляд, держа марку.
- Наобещал ей золотых гор, соблазнил ярким мундиром, ну как же, кондотьер в сверкающих доспехах, герой, настоящий кабальеро! - быстро, зло заговорил он, - теперь свалился сам и потащил ее за собой. И это еще не предел падения, так можно и на севера загреметь. Вот так, не герой, не командир, а всего лишь опальный лектор. А мы стараемся исправить, что ты запорол.
- А что такое совесть и честь ты знаешь, спаситель?
- Ой-ой-ой, какие высокие принципы! Наемник, шатавшийся по всему свету, убивавший за горсть мятых банкнот, сейчас покажет нам высокую мораль! А когда ты в Испании интриговал, так же совестился? Когда чужое снабжение перехватывал, задачу выполнял, а соседи без снарядов сидели и расследования огребали? А когда твой разведбат "трофеил" по всей Франции, с кем он делился, не подскажешь!? Изумрудный гарнитур, что на день рождения подарил Вере, оттуда, из твоей доли? Моралист хренов! Я говорил с кем нужно, и не только я. Отец просил за вас. Откажись сам знаешь от кого, признай, что ошибался, что осознаешь и все…
Феликс осекся, замолк, покрывшись мертвенной бледностью. Позади охнула Вера.
Солодин медленно, очень медленно, рывками, опустил занесенный кулак. Заговорил веско, раздельно, отчетливо.
- Запоминай, родственничек. Я и шатался, и убивал. И трофеи собирал. У меня гибкая мораль, но жесткие принципы. Я подсиживал, интриговал и вообще боролся за место под солнцем. Но в руку дающую никогда не плевал. Никогда, понял?
Он встряхнул Феликса как тряпичную куклу, у того громко лязгнули зубы, но он гордо молчал.
- Павлов меня заметил и поднял, - продолжал Солодин. - Тянул и толкал. От интербригадовца до комдива. Я ему за это благодарен и не предам никогда. Это - принцип. Поэтому… катись отсюда. И не приезжай больше.
Он разомкнул хватку, Феликс с облегчением перевел дух, потер шею.
- Убирайся, - бросил Солодин, отворачиваясь.
Он стоял, бездумно глядя в окно, скрестив руки за спиной. Позади шумел Феликс, собираясь, тихо всхлипывала жена, они о чем-то говорили. Быстро и жестко - Феликс, жалобно и прерывисто - она. Солодин не слышал, мыслями он был там и тогда. В Москве, почти полгода назад.
Когда Павлов только недавно был отстранен от командования фронтом и помещен под домашний арест. Точнее не под арест. Ему просто было рекомендовано побыть и подумать. Сталин, вложивший немало сил и терпения в свою армию ожидал от нее гораздо большего. Вождь был в ярости от огромных потерь понесенных при прорыве обороны французов, от неуклюжих маневров корпусов и армий, особенно на фоне дерзких и стремительных действий немцев. Он твердо намеревался организовать показательное зрелище. Павловские ставленники так же попали под общую метлу, в том числе и Солодин, отозванный в Москву на предмет объяснений - как получилось, что за неделю боевых действий от его дивизии осталось меньше половины списочного состава. Тогда он совершил не то самый смелый, не то самый глупый поступок в своей жизни, придя в гости к опальному комфронта…
Феликс ушел. Из гостиной доносилось тихое всхлипывание жены. Тикали часы. Где-то в соседних дворах завели унылый перелай дворовые псы.
Солодин думал.
Вера плакала, горько и тоскливо, словно слезы могли смыть всю горечь последних месяцев., невнимание мужа, крушение планов. Все, что камнем лежало на сердце.
Скрипнули половицы под шагами Солодина. Он постоял немного рядом, глядя на ее худенькие плечи, вздрагивающие под шалью. Затем опустился на колени, крепко, но вместе с тем нежно сжав ее плечи.
- Прости меня, - тихо сказал он. - Прости. Я виноват. Тебе от этого не легче, но… прости. Посмотри на меня.
Она отвернулась. Его ладони поднялись выше, нежно, но твердо охватили ее виски.
- Посмотри на меня, - повторил он, - я хочу сказать тебе важное.
- Если я тебя разочаровал, я не держу тебя. Завтра же отправлю тебя домой и не стану удерживать больше. Если ты хочешь домой, к семье - пусть так и будет.
Он помолчал, подбирая слова.
- Я не буду тебе ничего обещать. Я не знаю, что будет со мной завтра. Мне уже не командовать и не воевать. Но я могу пойти по преподавательской линии, мне обещали помощь и даже, возможно, возвращение обратно, в Москву. И пойду. Но как все сложится - никто не знает. Ты сама видишь, в каком сложном мире живем. Я могу тебе только пообещать, что сделаю все, чтобы ты была счастлива со мной. Чтобы ты больше не чувствовала себя несчастной. Чтобы ты вернулась к жизни, которую вела раньше. Подумай… и выбери. Не сегодня. Чтобы не сделать ошибки, чтобы не спешить. Завтра.
Она сидела, зябко закутавшись в шаль, как в мантию. Через открытую дверь прихожей было видно, как муж собирался. Натянул пальто, опустил уши шапки.
- Куда ты собрался? - тихим, севшим голосом спросила она, глядя в сторону.
- Пройдусь, - сказал он, натягивая перчатки, - надо кое-что обдумать.
- Семен…
- Да?
- Тот гарнитур… Те изумруды… Феликс говорил правду?…
- Нет. Это семейная ценность, - решительно и жестко произнес он. - Единственная, что осталась от прошлой жизни, когда мы с отцом бежали от революции.