Справа говорил другой оратор. Уже немолодой, в потертой рабочей блузе, он медленно подбирал слова, нанизывая их как бусины разного размера на непослушную взлохмаченную нить. Он говорил о бедствиях и мире. О самонадеянной глупости и нерасчетливой самоуверенности. О далекой стране на востоке, которая начинает жить совершенно иным порядком и законом. О новом пути. Слова цеплялись друг за друга, сталкивались. Этого человека слушали гораздо меньше, от небольшой группки собравшейся вокруг него то и дело отделялись, переходя к усатому. Видя это, рабочий все больше терялся и путался, растерянно комкая в широких ладонях мятую кепку.
Рудольф слушал долго. А затем решительно похромал к усатому. Толпа почтительно расступалась перед героем войны. Даже сам оратор склонил голову и протянул красивым жестом обе руки, предлагая герою занять место рядом с собой.
И Шетцинг сломал костыль о его голову.
По крайней мере, так говорилось в его официальном жизнеописании. Так же этот выдающийся момент был увековечен в великой киноленте "Титаны", с триумфом прошедшей в обеих странах. Сталин, которому доводилось общаться с военными, ранеными и больными, сильно сомневался, что человек, у которого была сломана нога, поправлявшийся на скудных больничных харчах и едва не добитый гриппом смог бы хотя бы поднять костыль, не то, что сломать его о кого-нибудь.
Но предпочитал держать свое мнение при себе. В конце концов, в его собственной биографии некоторые моменты были отражены с той же долей условности…
Так Шетцинг навсегда связал свою судьбу с красным движением Германии, в конце концов собрав воедино три социалистические партии страны. Рудольф был умен, образован, тщеславен, но не страдал самоуверенностью. Он знал, когда надо отступить, а когда бросить на карту все и сразу. Когда нужно использовать всю мощь авторитета, а когда терпеливо ждать и учиться.
"Девять пунктов" двадцать второго, мятеж правых в Баварии годом спустя, подъем крыла "мировых революционеров и триумфальный визит Троцкого в двадцать пятом, первая (но не последняя) советско-немецко-польская война. Поездка в СССР и личное знакомство со Сталиным, политическая антитроцкистская дискуссия "по обе стороны Рейна" двадцать седьмого. Председательство Совета Компартии ГДР на рубеже десятилетий…
И многое- многое другое. Шетцинг пережил все подъемы и падения немецких большевиков. Сейчас, спустя два с лишним десятилетия после начала политической карьеры в Партии, он и был Партией. Самым авторитетным, самым уважаемым, самым известным и самым прозорливым коммунистом страны.
- Здравствуй, Рудольф, - повторил Сталин. - Садись. Вина?
- Не откажусь, - усмехнулся немец.
- Я знаю, ты любишь коньяк, - заметил Сталин, передвигаясь по вагону с грацией горного кота, необычной для человека в его возрасте. - Но настоящее вино - это как первый луч солнца, как капля чистейшей воды на рассвете, как… - он поднял ладонь и возвел очи ввысь, - как поцелуй любимой женщины! Что перед этим ваши… коньяки.
Он наливал из простой бутылки без всяких этикеток и надписей, в простые граненые стаканы.
- Э, друг мой, ты не пил настоящего коньяка, - возразил Шетцинг, отпивая, впрочем, с видимым удовольствием. В подвалах нашей фамильной резиденции был такой напиток!… Сейчас такого уже не достать.
- Спроси во Франции, - пошутил Сталин. - Я думаю, сейчас это будет немного… проще.
- О, да, немного.
Шетцинг покрутил стакан, поднял его на свет.
- Как тогда… Ты помнишь, - тихо сказал он.
- Да, - эхом отозвался Сталин. - Как тогда. То же вино. Те же стаканы. Только мы были другими.
- Молодым быть хорошо, - задумчиво проговорил немец.
- Говори за себя, - заметил Сталин, - это ты был молодой. А я нет.
- Да, ты уже тогда был хитрым и умным Дядюшкой Джозефом с трубкой, - снова усмехнулся Шетцинг.
Они допили в молчании. Шетцинг улыбался каким-то своим мыслям. Сталин с прищуром смотрел на него поверх граненого края стакана.
- Еще? - спросил Сталин.
- Нет, - решительно ответил Шетцинг, словно проводя черту, отрезающую добродушную беседу от строгого делового разговора.
- Как скажешь, - так же деловито сказал Сталин.
Они одновременно сели ровно, с жесткими спинами, склонились вперед. Немец сложил ладони домиком, грузин положил параллельно на стол. Их лица в момент преобразились, приобретя обезличенное, строгое выражение. Теперь они походили скорее на гроссмейстеров высочайшего уровня, готовых начать новую шахматную партию. Партию, в которой шахматной доской были страны и континенты, а фигурами - миллионы людей и многотысячные армии.
- Рудольф, это было очень странное предложение, - начал Сталин, осторожно, подбирая каждое слово, словно пробуя температуру воды самими кончиками пальцев. - Очень. Ты не мог бы объяснить его?
- Иосиф, я предлагаю совместными усилиями "затопить" Британию, - ответил Шетцинг так же осторожно и дипломатично. - Что же здесь странного? Есть простор для обсуждения, но не "странно"…
Сталин помолчал в глубокой задумчивости.
- Нет, так не пойдет, - сказал он, наконец. - Не стоило ехать в такую даль и с такими предосторожностями. Чтобы общаться как на конференции. Что за спешка? Зачем идти на высадку, если мы можем ударить по колониям? Народно-освободительное движение даст больше, чем рискованный приступ. Зачем быть таким нетерпеливым?
Шетцинг смотрел в сторону, скривив рот, морща лоб. Сделал резкое движение, словно отметая условности и протокол.
- Иосиф, это я могу спросить тебя, что за нерешительность, - рубанул он, наконец, наотмашь. Так, как в свое время отжимал рукоять бомбосброса, решительно и без оглядки.
- Это исторический шанс наконец-то разобраться с проклятым Островом, раз и навсегда. Бесповоротно! У нас величайший шанс в истории, такой не выпадал никогда и никому!
Он резко поднялся. Едва не опрокинув стул, резко заходил по вагону, повышая голос, рубя воздух ладонью как на публичном выступлении. Сталину сразу вспомнилась недавняя трансляция подобного по новомодному чуду техники - телевизору. Игрушки пока что только занимательной, но весьма перспективной.
- Посмотри сам, британские армии разгромлены, им удалось эвакуировать значительную часть живой силы, но они бросили почти всю технику. Им потребуется минимум год на восстановление, в течение этого года они беззащитны!
- У меня другие данные, - негромко вставил Сталин. - Год, это если они бросят все на войну и военное производство. Английское правительство вряд ли рискнет сразу после поражения ронять уровень жизни еще ниже, особенно под предлогом реванша. Года три. Спешить некуда.
- Не надо недооценивать Британию, - не надо недооценивать британцев, - жестко ответил Шетцинг. - Это упорные и смелые люди. Они наши враги, но это сильные враги. И то, что мы их побили в одном сражении - это не окончательная победа! Британцы проигрывали сражения, но не проигрывали войн. Пойми, им нельзя давать время на восстановление! А если они сумеют договориться с американцами? Ты знаешь, как сильны позиции экспансистов Рузвельта?
- Это серьезный аргумент, - согласился Сталин, все так же задумчиво, растягивая слова. - Очень серьезный… Но не будем забывать, как сильны позиции изоляционистов. А Гарольд Ходсон достаточно популярен. "Человек, убивший кризис". У Рузвельта пока что только речевки и идеалы. За ним люди, у которых большие деньги и которые хотели бы заработать на Европе еще больше денег, но этих людей мало. И тех, кто хочет заработать на сотрудничестве с нами никак не меньше. И даже больше. Этот заработок быстрее и легче. Вы преувеличиваете опасность.
- Нет, это вы ее недооцениваете. Сколько раз Британию ставили на грань поражения? Сколько раз праздновали скорую победу? И где сейчас эти победители? Островитяне сильны и упорны, это факт, который оспаривать и недооценивать глупо. И если у нас есть возможность добить их, этот шанс нужно поймать и держать крепко! Очень крепко!