— Но, как завещал нам великий вождь и учитель, наш товарищ Ленин, — Сталин снова назидательно поднял трубку, — мы пойдем другим путем. Совершенно другим!
— Точнее? — осторожно спросил Шетцинг.
И Сталин объяснил, каким путем он предлагает пойти.
Шетцинг сидел и молчал долго, очень долго. Затем выдал длиннейшую тираду на родном языке, длинную и громыхающую как товарный поезд.
…это невозможно! — в конце он резко перешел на русский.
Немец вскочил и начал мерить вагон длинными, порывистыми шагами.
— Невозможно! Так никто никогда не делал! И время! Сколько на это понадобится времени! Сколько сил! Нам придется включать ресурсы всей Европы! Бороться с пятой колонной, черт побери, это даже хуже того, что я предполагал!
Он резко остановился, повернулся к Сталину и выпалил:
— Иосиф, это безумие!
Сталин покрутил погасшую трубку. Что-то пробурчал по-грузински. Отложил трубку в сторону. И сказал:
— Давай обсудим дело.
Охрана бдела до самого утра. Десятки людей настороже и во всеоружии охраняла две могильные громады спецпоездов. Ни одного звука, ни одного лучика света не пробивалось наружу из вагона, в котором Генеральный Секретарь и Первый Министр спорили до хрипоты. Временами Шетцинг срывался на крик и прикладывался к бутылке коньяка (хозяин вагона был запаслив и знал, когда время открыть кубышку), а Сталин невозмутимо слушал, вставляя едкие и точные замечания. Временами Сталин терял самообладание и начинал расхаживать, негромко ругаясь на незнакомом Шетцингу языке, а немец скрупулезно чертил графики и отмечал карандашом пункты. Словом, если бы кто-нибудь мог заглянуть в вагон и увидеть их, то он был бы весьма удивлен новой, невиданной ипостаси лидеров двух сильнейших евразийских держав. Но ничей взгляд не проник внутрь и все, что произошло в вагоне, навсегда осталось в его немых бронированных стенах.
К утру они договорились. Шетцинг ругнулся напоследок и допил коньяк как воду. Сталин пригладил усы, с отвращением отложив источавшую горечь трубку. Потом они долго, как мальчишки после уроков, собирали разлетевшиеся по всему помещению бумаги и листки. Тщательно, по листочку сжигая их в специальном лотке с вытяжкой.
— И все-таки, по-моему, это безумный план. Совершенно безумный, — произнес Шетцинг напоследок. — Слишком ново…
— Только так, — жестко повторил Сталин, — только так! Или вы будете воевать без нас.
Когда солнце выбралось из-за горизонта, окрасив вороненые стволы багряными отблесками, монтеры так же быстро как собирали переход, разъединили составы.
Первым отошел пришедший с запада, отходя на запасную ветку, разворачиваясь в обратном направлении. Восточный тронулся следом, возвращаясь.
Глава 15
83-й истребительный полк 11-й смешанной авиационной дивизии должен был быть выведен из Франции еще в начале лета. Комполка Миргородский, получивший за недавнюю кампанию звание полковника, ждал перевода как манную небесную, ибо к ней помимо отпуска прилагался весьма вероятный перевод на дивизию, в один из внутренних округов. Делиться, так сказать, боевым опытом. Поэтому все проблемы немецких и французских железнодорожников воспринимались им как неприятное недоразумение. Спокойствия не добавляли и еженедельные указания сверху: не расслабляться, крепить боевую готовность и соблюдать бдительность.
— Гусев, документы по новой технике готовы? — как обычно зычно рявкнул комполка, утвердившись посреди столовой как памятник нерукотворный.
Столовая в 83-м истребительном была местом сакральным, овеянным легендами и освященным традициями. Все полковое руководство подобралось из гурманов и любителей хорошо и плотно перекусить. Поэтому дела полковые вершились одинаково часто и в штабе, и здесь, в бывшем мануфактурном складе крепкой каменной кладки, одна часть которого была разделена временными фанерными перегородками под хознужды, другая заставлена аккуратнейшей шеренгой длиннейших столов, некрашеных, но гладко оструганных.
— Готовы, тащ полковник! — отбарабанил майор как на параде, всем видом выражая ужас и почтение от созерцания неземного лика начальства. Миргородского любили, несмотря на невоздержанность в речах и стремление приставить «мать…» к каждому слову. Новоиспеченный полковник материться умел и любил, но в отличие от многих иных командиров делал это беззлобно, для связности и выразительности речи, а не из желания унизить.
— Тогда что ты там ковыряешься! Тащи свои бумажки. В дивизии ждать не будут!