— Мне с вами ехать?
— А ты как думал, Гусь лапчатый!? Кто яки принимал, вот пусть за них и отчитывается.
— Я думал, что останусь за вас…
— Много думаешь. Развелось командиров, вашу мать. Эй, Андреич?
Замполит Павел Андреевич Минин оглянулся, оторвавшись от графика боевого дежурства, которое изучал, как если бы на листе стоял личный автограф Сталина.
— Андреич, мы сейчас в штаб дивизии. Остаешься за старшего. Крепи боевой дух, присматривай за побережьем и чтобы никаких провокаций. Чтобы как в песне — на всякий ультиматум достойный дать ответ. Понял меня?
— Понял. Начну с политзанятий.
— Минин, Минин. Ты командиром остаешься, мать твою так и растак, или в читальный зал боевой полк превращать собираешься!? Сказано тебе, держать берег, как жену родную. За порядком следить! Конспекты погодят..
— Слушаюсь!
— То-то. Пошли, Гусев.
Ободрительно ткнув кулаком в живот зама, от чего Гусев вздрогнул, как будто от удара током, Миргородский решительно зашагал к заждавшемуся ГАЗ-67.
— Пархоменко, ты когда машину в порядок приведешь? Больше никаких свечей из штаба тебе не будет. Сломается, в припрыжку любимого командира повезешь!
Где-то за порогом, постепенно удаляясь, продолжал бушевать голос командира. Минин посмотрел в след ушедшим, потом глянул на полкового особиста, перевел взгляд на окно, в котором щедро мешались яркая желтизна солнца и ультрамарин французского неба. И, наконец, убедившись, что отец-командир удалился, облегченно вздохнул, подошел к раздаточному окошечку и позвал главповара. Война войной, а порция омлета с кофе были очень даже кстати. Особист, скромно и одиноко принимавший пищу в углу, тоже вздохнул, но с затаенной грустью. Только замполит мог заставить повара не просто готовить, а готовить так, что в столовой всегда стояла очередь за добавкой. Но вот в особистской миске по странному стечению обстоятельств еда всегда оказывалась не то, чтобы совсем несъедобной…
Мстить с использованием служебного положения было как то мелко и недостойно. Просить унизительно. Оставалось страдать и стоически переносить трудности, представляя себя революционером в царском узилище.
Вообще, распустились, распустились, ничего не скажешь, подумал начальник особого отдела полка, мешая недослащенный кофе и созерцая упитанную фигуру замполита.
Для советской стороны перерыв в боях, который сначала был лишь коротким эпизодом в череде яростных сражений, как-то незаметно перешел в затяжную передышку. Неделя сменяла неделю… и ничего не происходило. Большая часть личного состава восприняла это со сдержанным удовлетворением, потому что война войной, долг долгом, а то, что больше не надо убивать и умирать — было объективно хорошо и вызывало вполне естественную радость, щедро приправленную естественным удовлетворением победителей. Но у немецких соседей накал воздушных поединков если и спал, то совсем ненамного. Каждый день приносил новые известия о непрекращающихся боях по обе стороны Ла-Манша и непосредственно над его волнистой гладью. Исправно распространяющиеся «Листок военного календаря» и переводной «В бою!» пестрели описаниями новых подвигов славных немецких авиаторов, сплотившихся в борьбе против гидры британского злодейства.
Англичане не жалели сил и старания, изо всех сил задевая немцев где только возможно. Достаточно было поймать соответствующую радиоволну (запрещенную страшными запретами, но прослушиваемую всеми, благо дальность позволяла ловить англичан даже слабенькими приемниками) и услышать знаменитое «Говорит национальная служба БиБиСи. В эфире новости…». А вот советских «соседей» для бриттов словно не существовало. Даже гнусные английские ночники не досаждали. И в свою очередь, строжайшие приказы родного командования запрещали задирать островитян, ограничивая боевые задачи охраной берега и пролива.
Советские авиационные части и соединения крепили, боролись и изучали, а над ними, день за днем, пролетали немецкие самолеты, участвуя в тяжелых боях над Туманным Альбионом. И большинству было непонятно, почему они не сражаются рука об руку со старыми боевыми товарищами, как это было совсем недавно во Франции. В советских летчиках, большинство из которых были молодыми, сильными, агрессивными парнями, исполненными чувства собственной значимости, росла определенная зависть и чувство соперничества. А более всего — недоумение и непонимание происходящего.
Повседневные ужасы войны быстро забывались, а самолюбие и желание утереть нос немцам осталось. Объяснение в виде переоснащения, которое начальство предлагало подчиненным в последнее время практически никого не устраивало. Слухи ходили самые разные. Но точно, что происходит, не знало даже руководство французской группировки, прочно и надолго засевшее в Париже.